Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 91)

Эту песенку, когда она была школьницей, распевали в одно прекрасное время все ее подружки, теперешние филологички, музыкантши, докторицы, станочницы, архитекторши…

Какой, должно быть, ужас эта песенка вызывала тогда у их матерей…

Жили Масловы на Канаве

Раз в месяц, в воскресенье или в субботу, после того, как Масловы Петр Кузьмич и Васена Ильинична, попросту баба Вася, получат пенсию, вся родня приезжает к ним в гости.

Это законно, как дважды два — четыре, и никто не смеет нарушить такой строгий и веселый закон. Бывали, конечно, иной раз ЧП, кто-нибудь вдруг заболеет или срочно улетит-укатит в далекую и долгую командировку, но подобное беззаконие случалось не часто: здоровье у всех было, как говорится, слава тебе господи, — хворали редко, а в командировки ездили, пожалуй, и того реже. Лгать же, изворачиваться никто не умел и не любил, у всех от мала до велика, при каких бы то ни было обстоятельствах, дважды два всегда было четыре. Хоть кол на голове теши.

Сперва съезжались в старом доме, что стоял на Курской канаве, а теперь после того как дед с бабой переехали на другой конец Москвы, в новый район, в новый дом, километров за двадцать от славной той канавы, строжайший семейный закон все равно считался в силе. Стали собираться на новом месте.

Народу к деду с бабой в такой день съезжается целый табор, толпа: сын с женой, две дочери с мужьями и внуки. Черт те как шумно, бестолково и весело становится в тихой стариковской квартирке. Поначалу, пока суд да дело, все сейчас же разбиваются на самостоятельные группы. Пятеро внуков — сами по себе, баба Вася с дочерьми и невесткой — сами по себе. И обе эти группы сами по себе гомонят, суетятся, у всех взвинченно-праздничное настроение. Что касается Петра Кузьмича с сыном да зятьями — то особая компания. Эти пока не гомонят и, покуривая, ведут многозначительные рассуждения о всяких более или менее интересных событиях, происшедших за ближайший период как во всем мире, где-нибудь в далекой Венесуэле, или в Конго, или в Париже, а также поблизости от Кузьминовых собеседников или даже в их присутствии. Но придет срок, загомонят и они: сядут за стол, хватят пару-тройку граненых стопок и — пожалуйста!

Все здесь у бабы с дедом в такое воскресенье бывает не как у людей, а так, как не бывает, наверное, нигде и никогда. Ребятишки, что первоклассники, что пятиклассники, чуть на головах не ходят, кричат, резвятся и потеют от радости, поскольку дома на головах ходить им не разрешают, а здесь все позволено. Молодые женщины, сгруппировавшись на кухне будто бы для того, чтобы помогать бабе Васе, а на самом деле не оказывая ей никакой физической помощи, из кожи лезут вон, чтобы выглядеть друг перед другом как можно изящнее и осведомленнее в модах, кулинарии и в том, как, когда и что случилось с кем-нибудь из общих знакомых. Нет, они не сплетничают, боже упаси! Они просто задушевно рассказывают друг другу все, что видели или слышали за прошедшее время. Только и всего. Например, какое на ком видели платье, кто с кем поссорился и уже успел помириться, какие довелось попробовать приятные на вкус, простые в приготовлении и совершенно недорогие кушанья. Однако, в силу своей женственности, они не могут говорить тихо-мирно, терпеливо выслушивать друг друга до конца не могут и, спеша показать свои познания, галдят почем зря. А если кому-нибудь из них все же случается оказать бабе Васе помощь и отнести в соседнюю комнату какую ни то тарелку, делается это с таким изящным кошачьим проворством, что, промелькнув туда-обратно, можно всегда успеть "услышать, чем началась и чем кончилась не то что история, но даже фраза где-нибудь в середине этой истории, будь эта фраза хотя бы всего из трех-четырех слов.

Да и то сказать: квартирка у стариков Масловых маленькая, однокомнатная, хотя и входит в состав огромного двенадцатиэтажного дома, очень похожего по своей конфигурации на коробку из-под сигарет с фильтром, если поставить ее на попа. Таких домов много нынче понатыкали в разных концах столицы как в одиночку, так и целыми колониями.

Петр Кузьмич долго рыпался-ерепенился и не хотел сюда переезжать, потому что, мол, такой скороспелый дом свободно может так же поспешно треснуть-скособочиться или еще черт знает что выкинуть, но вся родня стала смеяться над ним, обвинять его в консерватизме, отсталости взглядов, в потере ощущения нового, даже называть его чуть ли не трусом, и он, еще немного покуражась для приличия, сдался, в конце концов дал на переезд свое согласие.

А ерепенился и рыпался он не потому, что боялся жить в тех неустойчивых и недолговечных с виду современных постройках, и не потому, что больно уж далеко из старой Москвы выперли его вместе с бабой, чуть не к черту на кулички, куда лет семь назад одни лишь Макар телят гонял, а потому, что до слез, до боли в сердце было жаль расставаться со своей Курской канавой, на которой он родился и прожил так много лет и домики которой, так тесно толпясь и приветливо поглядывая окошками, расположились, прижатые шоссе Энтузиастов к самому забору, к дымным и грохочущим прокатным и сталепроволочным цехам вот уж поистину родного Петру Кузьмичу "Серпа и молот".

Долго по соседству с ним прожил Петр Кузьмич. Так долго, что не только сам вырос-повзрослел, но и детей вырастил, у всех трех на свадьбах отгулял, и состарившись, на пенсию подался, И вот что еще интересно: до самой пенсии каждый божий день, не считая выходных и отпускных, стоял он когда в дневную, когда в ночную возле своего жаркого, огнедышащего, словно Змей Горыныч, мартена, и сквозняком несло на него, потного, в разбитые окна, а хоть бы тебе хны, никакая хворь к нему не приставала. Но как только получил пенсионную книжку, так — здравствуйте пожалуйста, — сразу, откуда ни возьмись, стенокардия появилась. Будто ее собес вместе с пенсионной книжкой незаметно подсунул. Да такая она яростная, эта стенокардия, стерва, получилась у Кузьмича, так она, мной раз почище бабы Васи, цепко и горько хватала старого сталевара за грудки, что только держись!

Ах ты Курская канава, родные кузьмичовские места! Все-то здесь было сердечно, без ехидства, запросто. Идешь, бывало, со смены, а со всех сторон:

— Привет Кузьмичу!

— Как смена прошла?

— Как жизнь, Кузьмич?

Только успевай раскланиваться, отвечать на сердечные приветствия.

Идет Кузьмич и видит: чувствуют люди, не какая-нибудь шушера, а сталевар, знаменитый бригадир Петр Кузьмич Маслов со смены устало топает домой. Идет со смены рабочий класс, и рабочий класс, повстречавшись, приветствует его. Куда, бывало, глазом ни кинь, везде знакомые все лица. Батюшки мои! Которые вместе с тобой выросли, которые на твоих глазах родились, на твоих глазах первую получку все на том же знаменитом "Серпе" получили, да женились, да… Ах ты мать честная, нечистая сила. И почему это он, старый дурак, поддался на уговоры, спасовал перед насмешками и съехал с этой благодатной канавы? Надо было заартачиться, упереться ногами в родной порог и дожить век там, где родился, откуда в школу пошел, куда первый свой заработок принес.

Ребятам — сыну, невестке, зятьям, дочерям — что! Им и горя мало. Разъехались, расселились по Москве, благо она, матушка, велика и огромна до того, что сказать невозможно. К примеру, от самого конца Ленинского проспекта, от бывшего Вострякова до бывшего Новогиреева сколько километров будет? Километров двадцать пять, не меньше, вот сколько.

Однако старого Кузьмича эти грандиозные масштабы не особенно восхищают. В переселении москвичей с места на место он находит одну лишь бессмыслицу. Сейчас москвичей почем зря и не задумываясь тасуют словно карты в колоде. Кузьмич полагает, что это нехорошо. При такой размашистой перетасовке, думает он, даже неизвестно, с кем по соседству можешь ты очутиться завтра. Еще нынче, например, справа у тебя была дама бубей, слева — валет крестовый. А завтра? Ребята смеются. Ты, говорят, батя, совсем уж загибать начал. Колода-то ведь одна. Не все ли равно, кто рядом с тобой завтра окажется? Но нет, полагает Кузьмич, не все равно. Вот, к примеру, уговорили его перетасоваться, а что получилось? Он, например, полвека рядом с крестовым валетом да с бубновой дамой прожил, всю эту жизнь двери в квартирах не имели привычки запирать, друг про друга все знали и все готовы были сделать друг для друга. А здесь — что? Поддался уговорам, старый дурак, бросил родной дом, канаву свою разлюбезную, и нет тебе теперь никакого снисхождения…

А здесь один срам, считает Кузьмич. Дом большой, но бестолковый. Люди съехались в него со всех московских концов, никто друг друга не знает и не желает вроде бы знать.

Вот так думал и полагал о своем новом месте пребывания Петр Кузьмич Маслов, хотя это место пребывания его было хорошее: чуть не от окон нового дома начинался большой старый парк с кафе-морожеными и шашлычными, с чистым прудом, пляжем — дыши, ешь шашлык, наслаждайся природой, дорогой ты мой Петр Кузьмич, сталевар Маслов, не все тебе заводские дымы вдыхать.

Но вот не лежала у него душа ко всему этому райскому благополучию, не нравилось ему все это, страсть как не правилось, ни на какие стеклянные кафе-молочные не променял бы он тесный прокуренный закуток "Пиво — воды" на Проломной улице, где чуть не со времен царя Додона торговал за прилавком известный друг всей округи буфетчик дядя Костя.