Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 82)
Это будет необыкновенно, поразительно. Это же надо только подумать: сам подаст тете деньги, сам ей вес скажет, сам уложит буханки в авоську и отнесет домой. Бог знает, что только творится на свете!
Мишка не шел, а летел на крыльях. Но вот они и в магазине. Магазин необыкновенный — сельпо. Тут и игрушки, и телогрейки, и селедки, и конфитюр, и хлеб. И всем этим торгует одна лишь тетя, не как в городе.
Вот ребята подходят к прилавку. Впереди — Сережа, за ним — Мишка, у которого от переживаний даже дух перехватывает.
Он не помнил, что сказал тете, как она подала ему хлеб. Очнулся он оттого, что сзади кто-то нетерпеливо сказал:
— Господи! Долго он будет копаться в кармане? Людей ведь задерживает.
После этого Мишка очнулся. Все приобрело реальные очертания, встало на свое место. На прилавке лежали две буханки хлеба, за прилавком стояла тетя в белой куртке, рядом с Мишкой стоял Сережа, а Мишка, оттопырив полу шубенки, безуспешно рылся в кармане штанов, торопливо, виновато приговаривая:
— Я сейчас, я сейчас…
У него не хватало двух копеек.
— Это черт знает что, — уже другим голосом сказал кто-то сзади Мишки.
— Ладно, — великодушно сказал Сережа, протянув продавщице монету. — Нате вам! Я плачу за него.
Сережа помог ошалевшему Мишке уложить буханки в авоську и потянул за рукав:
— Пойдем.
Они пробирались к двери, а Мишка все шарил в кармане, искал пропавшую монету: он не мог уйти из магазина, не отдав эти две копейки тете. Он даже вспотел, ища их. Все там было, в этом кармане: стиральная резинка, гайка, оловянный солдатик, гвоздь, фантик, а монета никак не попадалась.
И вдруг! О, что не случается в такой счастливый день! Ему нынче поистине везло. Вот он уж зажал злополучную монету между большим и указательным пальцами и, выдернув ее из-под шубенки, как из костра, ринулся обратно к прилавку. Монета, словно раскаленная, даже жгла ему пальцы. Да, он был честным человеком. Его всегда учили быть честным и справедливым.
Он решительно протолкался к прилавку и гордо, уже нисколько не волнуясь, сказал:
— Тетя, вот мои две копейки, которые дал вам за меня Сереня, верните мне, я отдам их Серене обратно.
Все было честно и благородно, и он вновь сегодня открыл для себя что-то очень важное, необычайно значительное и даже не обратил внимания на то, что кругом, в том числе и тетя, вернувшая ему Сережины две копейки, засмеялись.
Он пришел домой Победителем, словно одолел кого-то очень сильного, и даже бабушка, принимая от него хлеб, заметила, что он как-то даже приосанился.
А ему с этих пор все время хотелось совершить что-нибудь самостоятельное. Чтобы он что-нибудь сделал сам, один. Без помощи, без вмешательства взрослых. Это желание мучило его, не давало ему покоя. Просыпаясь, он первым делом начинал думать о том, как бы совершить самостоятельный поступок.
Наконец он придумал.
— Баба, — сказал он несколько дней спустя, — давай я схожу за хлебом.
— С кем?
— С Саней.
Это уже было новостью.
Сане, розовому, курносому увальню, Сережиному брату, шел всего четвертый год.
— Ну иди, — сказала бабушка, поняв состояние внука, и вновь отсчитала ему ровно двадцать восемь копеек.
И они пошли. Только теперь уже Мишка был за старшего и первым подошел к прилавку и ждал, пока Саше дадут хлеб, как прошлый раз ждал Сережа, пока дадут хлеб ему, Мишке.
Вот они уложили буханки в авоськи, но с места не тронулись. Стоял Мишка, словно прилипнув грудью к прилавку, удивленно, с огорчением глядя на тетю широко распахнутыми карими глазами, стоял рядом с ним, водя по прилавку теплыми толстыми руками, безразличный ко всему Саша.
Жизнь снова открыла Мишке в эту минуту еще одну свою тайну.
Тайна заключалась опять в двухкопеечной монете. Дело в том, что продавщица дала Саше две копейки сдачи, а Мишке не дала ничего. Это невероятно его огорчило. И он стоял у прилавка, пораженный случившимся, оскорбленно глядя на продавщицу.
— Что же вы стоите? — спросила она.
— А сдачу? — спросил Мишка.
— Я же ему сдала.
— А мне?
— А тебе не полагается.
Как это не полагается? Саше полагается, а Мишке не полагается? Вот еще новость!
Мишка был предельно вежлив и терпелив.
— Может быть, вы думаете, — не спеша стал он объяснять, по обыкновению растягивая, напевая слова, — может быть, вы думаете, что мы с ним из одной семья? Так, пожалуйста, мы с Саней совсем из разных домов.
— Иди, не мешай работать, — сердито сказала продавщица. — Ишь какой!
— Но мне тоже нужна сдача, — настаивал Машка. — Как же так?
Однако скоро их оттерли от прилавка, и они побрели друг за дружкой к выходу. Саша сжимал в кулаке маленькую монетку, а Мишка судорожно глотал большие обидные слезы.
И не понимал он, что это жизнь, катящая на всех парах, вновь показала ему одну из своих загадок, дала возможность сделать еще одно очень важное открытие. А сколько их, этих открытий, впереди? Пусть только будет в них больше радости, чем огорчений. Или поровну. Поровну тоже неплохо, когда познается жизнь, её великая правда.
Хлопнула кухонная дверь, Мишкины ноги спешно протопали по веранде, и вот он уже возбужденно заходил, заколесил по столовой и самозабвенно, однако не спеша, словно сказитель, запел свой рассказ:
— Ба-ба! То-олько я-яя воше-ол в ку-ухню, только взя-ал зубную щё-ётку, то-олько окуну-ул её в во-оду-у…
Мишкина бабушка пришла из кухни в столовую, как она полагала, всего на секунду, чтобы взять солонку, но тут же забыла, зачем пришла, увидев Мишкиного деда, и завязала с ним оживленную беседу по поводу вчерашнего посещения Мишкиным дедом своего профессионального клуба, или, как говорила бабушка, родного дома, что в сокращенном ее изложении именовалось роддомом. Бабушке очень хотелось выведать, почему дед так долго пробыл в своем родном доме, а дед все увиливал от прямого ответа.
Теперь бабушка, уже забыв и про беседу с дедом, подбоченясь, внимательно, с любопытством слушала Мишкино песнопенье.
— То-олько окуну-ул ее в во-оду-у, то-олько взя-ал зубной порошо-ок, — в беспокойстве суетясь по комнате, пел малыш, — то-олько…
— Вот гляди, — восхищенно сказала бабушка, обращаясь к деду, — пока от него добьешься, в чем дело, весь дом может сгореть.
— Да, — сказал дед, даже с большим, чем бабушка удовольствием, глядя на внука, самого своего лучшего, как он говорил, друга и приятеля. — Так сказать, "взволнованно ходили вы по комнате…"
— То-олько я-я хоте-ел су-унуть ще-етку в ро-от, ка-ак зашипи-ит, — продолжал меж тем свой рассказ-песню явно обеспокоенный чем-то малыш.
— Ну что, что там? — не вытерпела бабушка, которой, видно, тоже передалось его беспокойство. — Скажешь ты наконец, что там с тобой стряслось?
Мишка вдруг остановился как вкопанный, вытаращил на бабушку карие глазищи и выпалил одним духом:
— У тебя там все молоко выкипело!
— Ах ты батюшки, совсем забыла про это молоко! — вскричала бабушка и, насколько позволяли ей возраст, полнота и достоинство, ринулась на кухню.
— Молодец, — сказал дед после ее исчезновения. — Очень правильно действуешь. Всегда и обо всем надо рассказывать с толком, с чувством, с расстановкой. Молодец!
Это было рано утром, накануне завтрака, в самом начале морозного солнечного зимнего дня.
Ночью выпал небольшой сухой снежок, припорошил дорожку, что вела от крыльца к калитке, и Мишка, вышедший после завтрака на крыльцо в подпоясанной, как у извозчика, чтобы теплее, меховой шубенке, сейчас же взялся за метлу.
Искрящийся под солнцем снег был легкий, Мишка шустро махал метлой направо-налево, снежная пыль летела из-под метлы тоже туда-сюда, и Мишка, раскрасневшийся от работы и ядреного морозца, подвигаясь следом за метлой, приговаривал:
— Ух ты, матушка-метла, рукодельница, пошла! Ух ты, матушка-метла, рукодельница, пошла! Ух! Ух!..
Дойдя до калитки, он обернулся, оглядел труды рук своих, взвалил метлу на плечо и деловито затопал тяжелыми галошами, с трудом натянутыми бабушкой на валенки, чтобы не простыли ноги. Потом мужичком зашагал к сараю: там тоже надо было навести порядок.
И опять он яростно замахал метлой, подвигаясь вслед за ней и приговаривая:
— Ух! Ух! Ух ты, матушка-метла, рукодельница, пошла! Ух! Ух!.. — Только снег запылил из-под метлы, так он старательно расчищал путь к сараю.
И тут, вроде бы совсем некстати, вышла на крыльцо бабушка и крикнула:
— Мишенька! Сходи к калиточке, посмотри, не принесли ли почту!
Мишка обернулся, строго и весело поглядел на нее, подумал, помешкал, что-то соображая, крикнул: