Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 55)

Француженок угощали яичницей с салом, творогом, сметаной, медом. Логуновский, поерзав за столом и поежась, словно от озноба, уже несколько раз зыркал с опаской в сторону Тимофея Сазоновича. Председателю колхоза, в отличие от бригадировой женки и представительниц французской делегации, было доподлинно известно, на какой должности находится этот плотно сколоченный, чуть располневший и словно бы посторонний в хате Буцко человек. Тимофей Сазонович и впрямь казался очень занятым яичницей и будто бы не замечал все возрастающего беспокойства председателя колхоза. Наконец Логуновский отважился и, крякнув, суетливо потерев руки, предложил француженкам выпить водки. Те очень шумно, но, как мне показалось, не очень охотно запротестовали.

— Жалко, — с искренним огорчением сказал Логуновский. — Мы, грешным делом, любим нашу крепкую. — И огорченно махнул рукой кладовщику, который угодливо выглядывал из сеней. Кладовщик скрылся.

Тут Тимофей Сазонович хмыкнул и насмешливо, озорно глянул на разочарованного председателя, как бы спрашивая у него: что, не удалось, братка?

А оживленный разговор за столом меж тем не смолкал ни на минуту, хотя и сметана была отменно густа, и творог свеж да маслянист, а мед янтарно-прозрачен, а сало стрекотало и фыркало на сковороде. Говорили о колхозной жизни, и, конечно, о фашистской оккупации, и конечно же — о славных белорусских партизанах. Вспомнили добрым словом и о французском Сопротивлении, о летчиках из полка "Нормандия — Неман", а когда закончили угощаться и вышли на улицу, начало вечереть.

Француженки, я видел это, были довольны поездкой в колхоз; довольны были колхозники, что не ударили лицом в грязь перед иностранцами, свалившимися как снег на голову, приняли их, как должно быть в Белоруссии, со всем радушием; довольно поглаживал щеки уже усевшийся в свою зисовскую колымагу и Тимофей Сазонович, когда Логуновский окликнул проходившую мимо нас женщину. Была она миловидна и моложава.

— Зина, иди-ка сюда, — поманил он ее пальцем и, обращаясь к француженкам, сказал: — Познакомьтесь, у вас побывала.

— О! — хором вскричали француженки, узнав от переводчицы, в чем дело, и вновь схватились за свои блокноты.

— Это верно, побывала, — с доброй, мягкой, чуть застенчивой улыбкой сказала Зина, пожимая француженкам руки. — Два года прожила у вас во Франции, в Марселе. Конечно, не в гостях, немец угнал. Потом на побережье Ла-Манша на укреплениях работала. И там проживала у одной старушки, она мне как мать была. — Тут Зина еще больше застеснялась и вопросительно, с беспокойством глянула на Логуновского точно с таким же выражением, с каким сам Логуиовский совсем недавно зыркал на Тимофея Сазоновича.

Но в отличие от Тимофея Сазоновича, который, как известно, сделал вид, будто не замечает, что происходит в душе председателя, и таким образом предоставлял Логуновскому право самому решать столь щепетильный вопрос, как угощение французских дам белорусским самогоном, — в отличие от Тимофея Сазоновича Логуновский по-простецки кивком подбодрил Зину, и та, зардевшись, спросила у француженок:

— А не можете ли вы привет ей передать? У меня и адрес есть.

— О, ля-ля! — закричали француженки и захлопали в ладоши. — Давайте скорее адрес, и мы обязательно передадим, Это так неожиданно! Так прелестно!

Зина побежала к себе в хату за адресом, а мы с Мишей полезли в колымагу Тимофея Сазоновича.

— Все. Поехали, — сказал он и долго после этого молчал.

Потом, когда мы миновали чуть не полдороги, вдруг обернулся к нам и спросил:

— Ну, не жалеете, что день потерян?

— Мы его отнюдь не считаем потерянным, — высокопарно сказал Миша.

— М-да, — в задумчивости проговорил Тимофей Сазонович. — Я тоже не считаю. — И опять помолчал, подумал о чем-то, видимо своем, так как, по моему разумению невпопад, спросил: — Хороший народ у нас в Белоруссии, а? Хотя бы вот та же бригадирова женка. Какой прекрасный агитатор колхозного строя. — И опять помолчал. — А вы знаете, быть может, там, в том селе, куда мы планировали поездку француженок, такого задушевного разговора могло и не быть. Там все, конечно, было бы значительнее, торжественнее — президиум, речи, подарки, застолье. А впрочем, там ведь точно такие же Логуновские и Михалевичихи живут, так что… — Он оживился, как бы встряхнулся, что ли. — И вот еще о ком напишите непременно: про нашего профессора Корчица Евгения Витольдовича. Корчица, директора нашей госпитальной хирургической клиники.

И на следующий день мы с Мишей были приняты профессором Евгением Витольдовичем Корчицем.

Невысокий, плотный, слегка располневший с годами человек встретил нас на пороге своей квартиры и весело, по-сорочьи склонив голову набок, уставился снизу вверх на Мишу. А квартира его, надо сказать, находилась в самой клинике. То ли потому, что в Минске тогда было неимоверно трудно с жильем — каждая комнатушка расценивалась на вес золота, — то ли потому, как объяснял сам Евгений Витольдович, так жить было ему удобнее и полезнее для дела, ближе к больным, но он прекрасно проживал в двух маленьких комнатушках нижнего этажа больничного помещения.

— Если дежурный врач сомневается в диагнозе, — сказал Евгений Витольдович, — пусть даже если это сомнение возникнет в два, в три часа ночи, я всегда у него под рукой. Он идет ко мне, я прошу в таких случаях не церемониться с моей персоной, будит меня, мы отправляемся в палату и общими усилиями рассеиваем эти сомнения. Вот так. — И, склонив голову набок, он внимательно, с любопытством опять же поглядел на Мишу. Ему, видно, доставляло удовольствие смотреть на этого долговязого, простодушного малого.

Он был словоохотлив, говорлив, подвижен, весел, добр и о своей работе рассказывал увлеченно, щедро, радостно, я едва успевал записывать его красноречивое повествование.

А рассказать Евгению Витольдовичу было о чем.

Вот, например, какая занятная история приключилась с ним в городе Коканде. Было это давным-давно, много лет назад, и Евгений Витольдович тогда числился еще сравнительно молодым врачом. По улицам Коканда в то время расхаживало много зобатых людей. Евгений Витольдович навел справки: зобатых было больше половины всех жителей города. Получив столь объективные статистические данные, он искренне огорчился. Ему было очень жаль этих несчастных страдальцев. И он стал усиленно, энергично заманивать их в больницу. Но они шарахались от доброго доктора, как черти от ладана.

И это еще больше удручало и огорчало Евгения Витольдовича. Он долго ломал голову и никак не мог понять, почему кокандцы с такой злостью, с таким остервенелым страхом и недружелюбием косятся на него, стоит ему лишь заикнуться об операции. Больше того, они явно гордились своими зобами. Вот какая странная штука!

И все-таки он разгадал, в чем дело. Ларчик, оказывается, просто открывался: дело было в мулле. Старый пройдоха испугался, что этот настырный доктор может своими операциями пошатнуть его репутацию, и распространил по городу слух, будто бы зоб это вовсе не болезнь, а благословение, ниспосланное аллахом правоверным жителям Коканда. Вот в Андижане, например, днем с огнем не найдешь зобатого мусульманина, а в Коканде их сколько хочешь, сколько твоей душе угодно, хоть пруд пруди. А что это значит? А значит это, что зобом, стало быть, надо гордиться, носить его с честью и не поддаваться на провокации этого смутьяна врача.

Что было делать Евгению Витольдовичу? Сидеть-посиживать пока сложа руки и ждать, как сами по себе повернутся события? Никакие уговоры, убеждения и заверения на зобатых правоверных не действовали. Они носились со своими зобами как курица с писаным яйцом и ничего не хотели признавать. А события тем временем поворачивались и наконец в один прекрасный день повернулись так, что у Евгения Витольдовича аж дух захватило.

— А еще говорят, нет бога! — патетически воскликнул он, хотя и считался убежденным атеистом.

Дело в том, что аллах, видимо, вспомнил наконец про ревностного, услужливого кокандского муллу и в знак своей величайшей признательности ниспослал и ему свое благословение в виде преотличного зоба.

И мулла захрипел, и, горюя, тайком, словно воришка, прошмыгнул в дом к Евгению Витольдовичу, и молвил такие слова:

— Я слышал, ты умеешь лечить эту болезнь, — ткнул он пальцем в свое горло, раздувшееся, как у кобры. — Сделай милость, вылечи меня. Ничего не пожалею, что попросишь — все отдам, только вылечи, верни, пожалуйста, голос мой обратно, Мне аллаха надо с мечети славить, а я хриплю, как несмазанная арба. Что будем делать? Аллах обидеться может. Вылечи, будь добрым человеком.

В этот трагический для муллы момент Евгений Витольдович, думается мне, даже подскочил от радости и, потирая руки, взволнованно забегал по комнате.

— Хорошо! Хорошо! Это очень хорошо! — вскричал он вне себя от радости. И обратился к мулле: — Слушай меня внимательно, старец. Я вылечу тебя, но только с одним условием. Выполнишь ли ты его?

— Что хочешь проси, все сделаем, — поспешно ответствовал старец.

— Так вот, ты должен дать мне честное слово, что, когда выздоровеешь, велишь всем твоим правоверным идти ко мне лечиться. Дашь такое обещание — в два счета освобожу тебя от зоба, и ты снова заорешь, как новорожденный младенец.