Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 43)
Сегодня у них произошел такой разговор.
Лядова. Сколько вчера уложили, девочки?
Синепупенко. Сто семьдесят.
Лядова. Молодцы! Так держать. Вы уже Ковшову подпираете!
Кто-то из бригады. Куда нам!
Еще кто-то. Мы пока помаленьку!
Лядова. Вызывайте Лену на соревнование.
Синепупенко. Тю на тебя! Как же можно! Она ж такая знаменитая! С ней сам начальник строительства товарищ Локтев за руку здоровается, не сойти мне с этого места, если вру.
Лядова. Ну и что же? У вас теперь почти одинаковые показатели. Серьезно подумайте. Есть все основания отобрать у нее знамя.
Кто-то из бригады. И отберем. Нам бы только бетону побольше да простоев поменьше!
Лядова. Это общая беда. Бетонный завод не успевает. Ковшова тоже иногда простаивает. Думайте, девочки!
И вот в общежитии шел такой разговор:
— А что в самом деле, возьмем и отберем у нее знамя.
— И верно, девчата.
— Прыткие какие: отберем! Она с этим знаменем, может, век не расстанется.
— Будто никто из нас не соревновался с ней. Не вышло же. Если б так просто — давно бы отобрали.
— А возьмем и отберем. Вчера сто семьдесят кубов, сегодня сто семьдесят. Что, нас на сто восемьдесят не хватит?..
— И верно, зачем мы сюда приехали? Зачем? А так и с подсобного хозяйства нечего было вертаться.
Тут-то Гапуся и захлопнула Дусино "Дамское счастье".
— А что, читать уже запрещено? — обиженно спросила Дуся.
— Поставим вопрос, чтоб все поровну, как ей, так и нам. Бетон поровну, опалубку вовремя…
Дуся, отложив книгу, прислушалась к гомону. Известно, что делать свое дело и в то же время вести серьезную непринужденную беседу может далеко не всякий. Такое совмещение получается лишь у искусных мастериц. А девочки из Гапусиной бригады как раз и были такими мастерицами, что только держись! Они и чай пить, и гладью вышивать или стирать — на все были горазды. На разговоры тоже.
И вот Дуся Огольцова, вслушавшись и вникнув в беседу подруг, поняв, наконец, смысл этой беседы, куда все клонится, поднялась с табуретки и воскликнула:
— От-бе-рем! Еще как отберем! И напишем такие слова: "И звонкой песнею пускай прославятся среди героев наши имена!"
— Совсем ошалела! — сказала Людмила Белослюдова, занимавшаяся рукоделием, с ласковым любопытством, не поднимая, однако, головы от вышивания, исподлобья поглядев на Дусю.
У всех девчат, у кого на Кубани, у кого на Урале, а у кого и не так далеко, были близкие и родные: мамы, братишки, бабушки, а у Люды Белослюдовой на фронте был даже настоящий жених. И он писал ей нежные письма, которые читали всей бригадой, и Люда все время очень переживала за него, и девушки тоже сердечно переживали вместе с ней, а когда от жениха долго не было весточек, их охватывали дурные предчувствия, и они начинали ухаживать за Людой, словно за больной, предупреждая все ее желания.
В бригаде была еще одна Дуся, но та была степенна, добродушна, рассудительна, высказывалась лишь в крайних случаях, не то что Дуська Огольцова. Фамилия у второй Дуси была Овчаренко, и вообще ей больше шло имя Евдокия. Так ее и звали.
Еще в бригаде были Маша Прошина, Саша Пустовойтенко, Аня Зайцева и Настя Ужвий. Настя и Саша приехали из-под города Николаева, Аня из-под Камышина на Волге, а Маша Прошина, как уже известно, из Сибири.
Все они, в том числе и Евдокия Овчаренко, были под стать своей бригадирше: плотные, здоровые, любящие поработать и довольно красивые. Не такие, конечно, красавицы, какою была сама Гапуся Синепупенко, но все же у каждой была своя прелесть, свое очарование, так что многие хлопчики со стройки не прочь были познакомиться с ними и дружить. Да и как было не заглядеться на них, даже на маленькую Дуську Огольцову, тоже, разумеется, по-своему красивую, хотя и свободно смахивающую на мальчишку; как было на них не заглядеться, когда у одной брови вразлет, у другой — коса русая до пояса в руку толщиной, у третьей… Ах, да разве можно перечислить тут все прелести девичьего очарования! Вот взять, к примеру, Люду Белослюдову. Она и вовсе кажется некрасивою, но стоит ей улыбнуть-ся, и милее этой девушки, думаешь ты в ту минуту, нет никого на всем белом свете. Разве что опять одна Гапуся Синепупенко…
— Так что решаем? — спросила Гапуся. — Надо ж что-то решать, а то прения затянулись и скоро придет Вика.
— Вы-зы-вай! — сказала Дуся.
И тут раздался вежливый стук в дверь. Такой вежливый и осторожный, что всем девушкам стало ясно: это Гапусин ухажер Жуков настоятельно просится впустить его.
На этот раз он пришел с другом. Водолазы осторожно и в то же время решительно ступили в девичье общежитие.
— Ах! — изумленно глядя на водолазов, воскликнула Дуся. — Это вы!
— Это мы, — сказал Жуков. — Здравствуйте.
— Присаживайтесь, — радостно засуетилась Гапуся, придвигая к столу табуретки. — Что же вы? Садитесь. Не хотите ли чаю? У нас хорошая заварка.
— От чая мы никогда не можем отказаться. Не так ли? — обратился Жуков к спутнику. Тот усмехнулся, и оба они, сняв мичманки, сели к столу.
— Сегодня хорошая картина, "Два бойца", — сказал Жуков. — О двух товарищах, фронтовых друзьях.
— Мы ее видели еще в прошлом году. А ты, Гапа, ведь не видела? — и Маруся Прошина выразительно поглядела на бригадиршу, наливавшую чай в большие глиняные кружки.
— Где ж я могла ее побачить, когда у нас в прошлом году еще были немцы? — отозвалась Гапа.
— Мы как раз с Сережей собрались в кино, — сказал Жуков. — У нас есть билеты.
И тут вошла Вика Лядова.
— О, да здесь мои друзья! — сказала Вика. — Здравствуйте, ребята.
Она остановилась рядом с Сережей, сунув руки в кармашки платьица, и все, кто был в комнате, почему-то смутились и стали в смущенье ждать, как развернутся события дальше.
А Вика ничего такого необычного не заметила, поскольку еще продолжала мысленно пребывать в кабинете Алеши Клебанова и радостные чувства от встречи с ним, как всегда теперь бывало за последнее время, переполняли ее. Пусть он опять не понял ее тонкого, деликатного, осторожного намека. Наверное, в самом деле занят, устает как проклятый. Все-таки не кому-нибудь, а ведь лишь ей, Вике, признался он в неумении дисциплинировать себя. А ведь даже это одно что-нибудь да значит!
— Ну как, девочки, решились? — спросила Вика.
— Решились, — сказала Гапуся.
— Сеанс, между прочим, начинается ровно через двадцать минут, — сказал Жуков, выразительно взглянув на Гапусю. — Вход в зрительный зал после третьего звонка воспрещен. Билеты возврату не подлежат.
— Так я ж сейчас, — пропела Гапуся, зардевшись, — только причешусь.
— Виктория Александровна, — сказал Ненашев, галантно склоняясь к Вике, — не будет ли у вас желания посетить с нами летний городской кинотеатр и просмотреть в нашем обществе кинобоевик?
— А что? — сказала Вика, с улыбкой подняв к нему лицо. — Я с удовольствием.
"Ого!" — подумали тут все девушки.
Из городского парка над речною кручей отлично видно, если подойти к парапету, строительство. Сюда с реки доносится звон забиваемых свай, гудки и пыхтение паровых кранов, рев грузовиков, шум ссыпаемой из автомобильных кузовов щебенки и даже порою самый обыкновенный стук топора. Смешавшись меж собой и усилившись чистотою прохладного вечернего воздуха, звуки поднимались над рекою, над стройкой и вновь смешивались здесь уже с шарканьем ног по дорожкам, людским говором, звуками музыки, лившейся из репродукторов.
В парках, как известно, происходят встречи. Заранее обдуманные, обговоренные, условленные, запланированные и неожиданные, даже самые невероятные.
Так совершенно неожиданно у входа в кинотеатр, в толпе, дожидавшейся, когда покинут дощатый, крытый брезентом, сарай, предыдущие зрители, шумно повалившие по окончании сеанса из распахнутых дверей, Гапуся заметила…
Нет, это ей померещилось.
Она с изменившимся лицом, на котором выразились изумление, оторопь, гнев, глядела через плечо стоявшей напротив нее Вики вслед промелькнувшему и исчезнувшему, смешавшемуся с толпой, потерявшемуся в ней человеку.
— Ты что? — настороженно спросил Жуков, перехватив ее взгляд.
— Да нет, этого не может быть, — как бы про себя проговорила Гапуся. — То мне, верно, привиделось, будто сейчас мимо промелькнул один знакомый человек. Но откуда было ему тут взяться? Нет, то я просто обозналась.
А это действительно был Сковорода.
И дернула же его нечистая пойти в кино, чтоб посмотреть на тех двух бойцов. Чуяло его сердце, будет что-то неладное, и надо было прислушаться к тому чутью, не ходить, проваляться на койке с книгой в руках. Так нет же, крепился-крепился, и спасу не стало, как захотелось кино поглядеть, и вот — на тебе! Ладно, куда ни шло, Вика или те же нахальные водолазы. С ними — здравствуй, до свидания, и весь разговор. А как увидел Гапку Синепупенко, аж вспотел. Хорошо, что народу много валило из кино, успел увильнуть, спрятаться в толпе.
Только когда пулей влетел в свой барак, плюхнулся на койку, только тогда перевел дух, пришел в себя. Даже подумал: "А может, это не Гапка вовсе была? — Но тут же отверг эту мысль. — Нет, то была она. Что же теперь мне делать с ней? Ведь если узнает, что я тут, сейчас же раззвонит на всю стройку, что был полицаем. Что делать, что делать? Как быть? Живешь и всего боишься. Даже из барака лишний раз выйти на улицу боязно, все думаешь — какой-нибудь знакомый встретится и опознает. Что тогда? Надеялся, нет здесь знакомых людей, а Гапка — вот она! — объявилась тут как тут. А кто виноват, кто виноват? — забилась в голове, истошно заныла тоскливая мысль. — Сам виноват. Дернула нечистая послушаться Николая Власовича и записаться в полицаи. А мог бы в партизаны уйти. Теперь расхлебывай как знаешь. И никакой тебе не будет веры. Мама родная, сил больше нема ховаться. Чем подтвердить, что ты по заданию пошел к немцам служить? Чем? Работаешь, стараешься изо всех сил, в передовиках ходишь по праву. Фамилия на стахановской доске посередь завода вывешена, сам директор Поливода хвалил. Тут бы радоваться, а ты каждое утро идешь мимо той доски, читаешь свою фамилию, а сердце кровью обливается: а ну какой-нибудь знакомый человек придет, прочтет, да и задумается — кто ж это такой, скажет, Сковорода Ф. Т.? Очень знакомые инициалы. Уж не Федька ли это, полицай из Каменки? И загремишь за милую душу. Срам-то будет какой! Скажут: порядок немецкий поддерживал? Добро у селян забирать немцам помогал? Гад ты, скажут, Сковорода, нет тебе никакого прошения. А ты что в ответ? Так то ж Николай Власович мне велел, скажешь? А тебе заявят: не смей примазываться к славе героя-подпольщика, замученного фашистами! А ты что в ответ? Скажешь, ждал, кто придет с приветом от дядьки Миколы, да и не дождался? VI тебе поверят? А ведь мог в полицаи и не записываться. Заявил бы Николаю Власовичу, что не желаю, мол, такую паскудную роль играть, и был бы, как все граждане-люди, как Гапка, например… На Гапке, дурак, захотел жениться, на Синепупенчихе. Как же, самая красивая на все село будет у меня в женах! Черт поволок свататься! Но ведь я-то от неволи ее спас! И это не в счет? А где ж тот солдат, которого я от немцев сховал и на верную дорогу вывел? Где б найти его?"