Борис Зубавин – От рассвета до полудня [повести и рассказы] (страница 39)
— Старый? — спросил Жуков.
— Кто?
— Да тот полицай.
— Какое старый! — удивилась Гапуся. — На год, а то на два лишь постарше меня.
— Вот мерзавец! — в сердцах сказал Жуков. — Вот подлец!
— А то нет. Успел-таки удрать от правосудия. Хотела б я поглядеть на его рожу, когда б его стали судить. Только вот одного не могу до сих пор понять: почему это он предупредил меня о том, что немцы собираются угонять девчат в Германию?
— А точно, предупредил?
— Это уж точно.
Потом она рассказала, что приехала сюда вовсе не за длинным рублем или чтоб получать паек по рабочей карточке, а из-за того, что у нее сердце обливалось кровью всякий раз, как мама вместо электричества запаливала коптилку-каганец, при свете которой очи мутились слезой и даже нитку в иголку трудно было вдеть. Вот она и приехала сюда, чтобы скорее пустили ГЭС. Но вместо того, чтобы строить плотину или шлюзы, она строит в городе квартиры. Правда, бригада у нее хорошая, ничего не скажешь, дружная, девчата уже научились и раствор месить и не только простую кладку класть, а даже углы выводить, и прораб пообещал, как подвернется случай, перевести их на плотину, но время идет, а они все еще в городе и когда их мечта сбудется — кто скажет?
Узнав таким образом не только о детстве, но и о сегодняшних невзгодах Гапуси, отвечая на ее вопрос: "А у вас как жизнь слагается? Счастливо или нет?" — пошевеливая веслами облака в реке, Жуков рассказал том, что он сирота, не помнит ни отца, ни матери, воспитывался в детском доме, а потом — на флоте да на войне, а там пришлось хлебнуть всего вдоволь: и горя, и радости, и друзей хоронил, и сам тонул, да не утонул, и фашистов бил смертным боем, и фарватеры в Севастополе, в Николаеве, в Одессе и в других освобожденных городах от мин и затонувших кораблей да шаланд расчищал, пока его вместе с Сережей Ненашевым, верным фронтовым корешом, не направили специальным приказом по флоту на ГЭС. А тут тоже работы полно, столько покорежено взрывами, столько еще не разряженных мин, столько завалено в реку металлоконструкций…
— Стойте, стойте, — вдруг прервал свой рассказ Жуков. — Вы хотите работать на строительстве плотины? А не хотите ли вы, чтобы я вам помог перейти туда? Вы комсомолка?
— Комсомолка.
— Так что же мы тут сидим-плаваем, когда нам давно уже надо быть на берегу, поскольку комсомольцы — актив, авангард — позарез нужны на восстановлении завода металлоконструкций, а на том заводе комсоргом наша Виктория Александровна. Она все быстро обтяпает, такая энергичная девчушка, прямо страсть. Так пойдете или нет?
— Надо ж у бригады спросить.
— А вы не спрашивая. Инкогнито, экспромтом. Девочки ничего не знают, но бригадирша самоотверженна и активна, добивается своего, действует решительно, настойчиво, смело, а в результате этих действий издается приказ: бригаду Синепупенко, как отличившуюся на восстановлении жилых городских кварталов, перевести туда-то и туда-то. Девочки узнают, ахнут, вознесутся до небес и, рыдая от счастья, начнут душить в своих объятиях бригадиршу.
— Ну, уж вы такое скажете, — смутясь от Лениных речей, промолвила Гапуся.
— Да, — горячо поддержал Жуков. — И, таким образом, из арьергарда вы в мгновение ока махаете в авангард, в передовые ряды строителей завода металлоконструкций. Виктория Александровна Лядова, первый секретарь заводского комитета комсомола, все это нам быстро обтяпает. Поехали. Правым табань, левое суши! — скомандовал он.
С этими словами, резко и глубоко чертя по воде правым веслом, Жуков развернул лодку и погнал ее к берегу.
Вот к чему привели встречи Агриппины Синепупенко с водолазом Леней Жуковым.
Но поскольку Гапуся не была исключением среди девушек, стало быть, и она не умела долго хранить в себе какую бы то ни было тайну. Тайны обычно изводили Гапусю, не давали ей ни сна, ни покоя. В такие моменты ее всегда выручало одно очень верное, давно испытанное средство: поскорее поделиться с другими своей тайной, раздать ее, коварную, тому, другому, третьему и успокоиться.
Нечто подобное произошло и теперь. Бедная Гапуся крепилась-крепилась, сдерживала-сдерживала в себе сокровенное, но, видя, как весело, дружно работают ее девчата, чувствуя, что тайна прет из нее и вот-вот все равно рванется наружу, поняв, что не в силах сладить с ней, чертовкой, разогнула однажды спину и крикнула, уперевши руки в бока:
— А что я скажу вам сейчас, девчата! Только чтоб до времени не разглашать! Слушайте: нас скоренько заберут в такое место, какое никому и не снилось. И все это нам устроит один знакомый человек да одна знакомая мне дивчина. А заберут нас, если хотите знать, на строительство мехзавода при самой плотине. Теперь давай, давай, чтоб не зря нам такая выпала честь, а как стахановкам! По праву чтоб!
И, взяв в одну руку мастерок, в другую кирпич, кинула раствор, шлепнула, придавила кирпичом, подхватила мастерком раствор, выдавленный из паза. А там еще кирпич пошел! Давай пошевеливайся знай!
Темпы восстановления ГЭС, ее плотины, тугим луком изогнувшейся поперек речного русла, канала и шести шлюзов, гигантскими ступенями спускавшихся вдоль левого берега обочь плотины, мимо разрушенного фашистами города, городских промышленных предприятий, — темпы этих восстановительных работ с каждым днем возрастали. Теперь на освобожденном от оккупантов юге страны с каждым часом увеличивалась острейшая необходимость в электротоке. Вставали из развалин металлургические заводы, шахты, совхозы. Электроголод нарастал. Совет Народных Комиссаров, Государственный Комитет Обороны пристально следили за ходом восстановительных работ на ГЭС, и такая огромная нужда была в скорейшем вводе в строй хотя бы двух-трех ее агрегатов, что ГКО пошел даже на крайние меры: снял с фронта две саперные бригады и бросил их на восстановление гидростанции.
С прибытием этих бригад дело пошло еще энергичнее и живее. Определился основной, главный участок восстановительных работ — левый берег. В связи с этим произошли служебные перемещения. Для укрепления руководства строительством левой части плотины, привыкающих к ней шлюзов, канала и городских жилых кварталов начальником левобережья был назначен Ев-ген Кузьмич Поливода.
Он уже приготовился сдавать дела и в ожидании преемника выгребал из ящиков письменного стола старые, давно уже не нужные, потерявшие всякое значение и важность бумаги, справки, выкладки и расчеты.
За этим занятием и застала его Вика Лядова.
— Евген Кузьмич, здравствуйте, — сказала она. — У меня к вам большая просьба, и я думаю, что вы поддержите ее.
Евген Кузьмич, выпрямившись и шумно дыша, вопросительно поглядел на Вику.
— На строительстве жилого дома работает комсомольско-молодежная бригада. Очень замечательная бригада. Просто чудесные девчата, и работают на "отлично", — одним духом выпалила Вика. — Но согласитесь, Евген Кузьмич, — продолжала она, — если люди приехали в патриотическом порыве восстанавливать ГЭС, а их отправили строить жилые дома, они, конечно, вправе возмутиться, потребовать справедливости. Правда же?
— Правда же, — сказал Евген Кузьмич.
— Им обещали, но это обещание до сих пор не выполнено. Агриппина Синепупенко…
— Кто это такая, Синепупенко?
— Это бригадир той самой комсомольско-молодежной.
— А чего же ты хочешь от меня?
— Согласитесь, Евген Кузьмич, они нам будут как раз кстати.
— Синепупенко?
— Да.
— Очень хорошо. Но ты знаешь, что меня здесь уже нема?
— Как так нема?
— А так, — Евген Кузьмич отдышался. Он вновь был полон доброго снисходительного юмора. — Вот тут теперь один только стол, — он пошлепал ладонью по крышке стола. — А меня уже нема. Перебросили меня.
— Куда? — вскричала Вика.
— А туда, — Евген Кузьмич до того неопределенно взмахнул рукой, что этот жест его мог означать и направо, и налево, и за спину, и даже в небо. — Туда, — повторил он добродушно, — на левый берег.
— Уходите, — огорченно проговорила Вика. — А я так привыкла к вам.
— И я привык к тебе. Но что же делать? А не ты ли сама говоришь, что надо работать там, где всего нужнее, куда бы тебя ни послали, хоть к черту на рога?
— Так.
— О! Видишь?! А твой Сковорода молодец, — переменил он разговор. — Где ты только таких орлов выкапываешь?
— Я вижу человека сразу. Вот и Гапуся Синепупенко…
— Синенупенко, Синепупенко, — в задумчивости, нараспев проговорил Евген Кузьмич. — Все, Виктория, уже тут не хозяин, тут меня уже нема, и я теперь вроде человека-невидимки. Вот зараз придет новый директор, ты его и атакуй. Заходи в гости, будь ласка. И на новую работу, и домой. Жена уже спрашивала про тебя не раз и не два.
— До свидания, — печально сказала Вика. — Я пойду.
— Иди, дочка, — и он поднялся, грузный, красношеий, тяжело сопя, пошел следом за ней, вежливо проводил до двери, крепко на прощанье пожав ее узкую ладошку. Так крепко, что даже пальцы у нее слиплись.
А вернувшись к столу, Евген Кузьмич Поливода снял телефонную трубку и позвонил Алеше Клебанову.
— Слушай, комсорг, — сказал он. — Тут вот у меня сейчас возникла некоторая идея.
— Знаю твою идею, Евген Кузьмич.
— Что ты можешь знать?
— Какая у Поливоды может возникнуть идея.
— Ну, какая?
— Забрать Лядову с собою на левый берег.
— Вот бисова ты душа, Клебанов! Угадал! Попал в самую точку!
— А ведь там у нее будет почти полтыщи человек молодежи.