Борис Житков – Виктор Вавич (страница 115)
— Стой, стой! — орет туда к воротам. Виктор с забившимся духом протискивался, где кричала девушка.
— Ой, сестру, ой, не убивайте, не надо, ой, не надо! Больная!
И вдруг завизжала, и голос тонким ножом вонзился в гул. Виктор был совсем уж близко, рвался, не мог пробить гущи, не видел, что делают, и слышал стук: ухали ворота.
— Давай сюда костыль. Давай, твою в доски! — И заорали сразу, ударом рявкнули голоса — и быстрей застукало, заспешило.
— Давай костыль!.. Враздрай ее, враскоряч... — слышал Виктор.
Визгнул голос.
— Га! Гу-ух! — орали над Виктором с крыльца, глядели красными лицами туда через головы, на ворота. Пялились, тискались наперебой. Слетел один.
— Что? что? — теребил его Виктор, рвал за ворот, кричал в ухо: — Что?
— Жидовку!.. На ворота!.. Прибили! Ух, треплють!
И вдруг рожок медным голосом, и затрясся сигнал над головами. Вавич дернулся, и голова ушла в плечи.
— Фу! Это пожарные!
Вон стали и дымят факелы. Не пускают, не проехать. И с грохотом, скрежетом рухнула крыша напротив, присело пламя, и жарким духом дунули искры, и снова взлетело в небо пламя.
— Ураа! а! — гаркнула толпа.
— Жидов, туды их кровину, бей! бей! — вопил над ухом у Виктора пьяный голос. — Бее-е-ей-йя!
Виктор рванул вперед. Какой-то парнишка тискался под стенкой, две кухонных лампы в руке над головой, и вдруг толпа метнулась навстречу, дернулась. Виктор услыхал через крик сухой стук, и крик спал на миг, и ясно ударили два выстрела: серьезно, строго хлопнули выстрелы.
— Жиды стреляют! А-а! — и высокий вой ветром подул по толпе.
— Где, где? — кричал Виктор и рвался под стенкой вперед, а мимо бежали, спотыкались, и уж чисто впереди, вон огонек пыхнул и — дах! — и еще и еще, с другой стороны.
Виктор вытащил наган, крепко зажал в руке. Опять огонек впереди, и Виктор нажал курок — не нажал, рванул горячей рукой.
— А, так вашу в смерть... — шептал Виктор. И вдруг сзади выстрел. Виктор оглянулся. Пожар пылал. Кто-то бегом топал сзади.
— За крыльцо! Дурак! — голос запыхавшийся. — Вон еще бегут. — Сеньковский и Виктор два раза подряд выстрелили вперед в темноту. И часто-часто застукали выстрелы, и отскочила щебенка от крыльца.
— А сволочь жидовская! — и зубы скрипели у Виктора. Он стоял в рост и стрелял и на ощупь перезаряжал наган.
— Назад, назад, болван! — Сеньковский дергал за спину. Еще какие-то толпились кучкой сзади. — Назад! — и Сеньковский рывком повернул Виктора за рукав.
Дап! дап-дап! — и огоньки сеяли из темноты.
— Господин надзиратель! Налево в проулок.
Виктор упирался, но уж и второй его тянул за локоть, и Сеньковский дышал перегаром в лицо — ходом!
Виктор натыкался на хлам, на ящики и вдруг глянул вбок — те ворота — и раскинула руки и ноги... висит, как чудом, как приклеенная, и увидал — черным колом торчал костыль из ладони.
— Ходом! Пошли, пошли! — и Сеньковский дернул Виктора вперед.
Будь проклят!
Танечка ходила по паркету от рояля к двери мимо трюмо. Из двери, из столовой, шел свет, и только ее одну видно в трюмо, когда проходит мимо. И Таня проходила и скашивала глаза в трюмо, и цвет, тот самый единственный цвет, рамкой оттенял шею и бросал на щеки отсвет — чуть страшный, неведомого огня.
— И не надо! — шептала Таня и длинными шагами скользила по паркету и вдруг остановилась, подошла вплотную к трюмо, к самому зеркалу присунула лицо и злыми, ярыми глазами глядела себе в глаза, и как воткнулся глаз в глаз и не оторваться.
— И... не... на-до! — громко сказала Таня и отвернулась. — Бабушка! — крикнула Таня, вышла в столовую. — Бабушка! Да бабушка, черт вас дери совсем!
— Чего? Упало чего? — шлепает на бегу.
— Чаю, я говорю, а никто не подал.
— Да стоит же чай, Бог ты мой, орать-то так... фу, убивают, думала. Чай-то вот. Сослепу-то орать...
— Ну, так и садитесь, пейте. Садитесь, говорю, сюда, сейчас же! Ну! Я вам наливать буду.
— Не надо, не надо крепко так, — и старуха замахала рукой.
— И варенья вот вам. В чайное блюдечко! Чепуха, сожрете. Вот полное блюдечко наложу. Вот! Куда? В рот. — И Таня села, и стул пискнул.
— Куда же столько? — и старуха закачала головой, заулыбалась губами на варенье.
— Бабушка! — Таня кричала, как глухой. Старуха глядела, мелкими складками пошел сухой лоб. — Бабушка! Что, если б муж бы ваш или жених вам на свадьбу газету принес? В подарок?
— Как это газету?
— Ешьте варенье! — крикнула Таня. — Газету, я говорю! С самыми интересными новостями! Что царя убили.
Старуха затрясла головой, и глаза в чашку.
— Ну, все равно, с картинками. Газету вот эдакую! — И Таня развела руками круг, и сзади черными крыльями махнула тень, и старуха вздрогнула. — На свадьбу? А? — и Таня встала и со всей силы глядела в старуху. — Что?
— Да не пойму... Газету? Зачем же газету?
— И мне незачем! — крикнула Таня. — И в рожу надо кинуть газету, — и Таня отшвырнула воздух рукой. — Газетчик! С душой надо, а не с... — Таня отпихнула стул назад, с громом, с рокотом, и вышла в гостиную. Села с размаху на диван. Таня бросила взгляд в трюмо. Виден был стол в столовой, старуха без шума доставала ложечкой варенье. Таня стала глядеть в угол в темноту.
— Ой, никак на черном ходу стучат! — И Таня видела в зеркало, как вскочила старуха.
«Стучат, стучат, действительно стучат», — Таня встала и пошла к кухне.
Старуха уж отпирала. Дворник шагнул через порог и стал, придерживал сзади дверь.
— Что вы там шепчетесь? — и Таня твердыми каблуками застукала по коридору. — Что такое?
— А вот говорит, — шептала старуха и наклонялась в такт, — чтоб, говорит, завтра, говорит, иконы на окно поставить, — и старуха выставила ладони, — чтоб знали, что православные, говорит, люди, — дворник глядел старухе в темя, улыбался, кивал головою, — чтоб, говорит...
— А верно, — и голос у дворника вразумительный, — ну, камнем кто. Простое дело...
— Зачем, зачем? — Таня шагнула к дворнику. Но дворник уж всунул спину в дверь, улыбался — такое уж дело... — и закрыл дверь. Таня дернулась к двери, хватилась за ручку.
— Шш! — старуха придерживала дверь. — Он говорит, барышня, говорит, — и старуха зашептала едва слышно, — забастовку завтра делают... русские делают... прямо бунтовать, говорит, все будут.
— Иконы почему? — крикнула Таня.
— Иконы... — но ничего нельзя было расслышать, бился, трепетал электрический звонок в кухне, кто-то часто, прерывисто звонил в парадную дверь. Таня бегом бросилась отворять, и тревожный воздух заходил в груди. Звонок бился, вздрагивал сзади нервной дрожью. Таня быстрой рукой открыла — дама в вязаной шали, улыбается насильно, искательно.
— Простите, одну минутку, на пару слов, — дама озиралась в передней, — я внизу живу. Лейбович. Идемте на минуту, — и она тащила Таню в гостиную, — слушайте, умоляю вас, — шептала Лейбович, — вы же интеллигентный человек.
— Да сядьте, сядьте, — говорила Таня.
— Ой, милая, я не могу. Вы знаете, — и вдруг голос осекся, охрип, Лейбович глотала сухим горлом, — дайте мне выпить глоток, — хрипло говорила Лейбович, и Танечка видела в полутьме, как трясется шаль на голове.
Танечка выпрыгнула в столовую, схватила свою неначатую чашку, и чашка дробно билась о зубы в руках у Лейбович. Она с трудом глотала, поставила чашку на рояль.
— Я вас умоляю, — свежим голосом говорила Лейбович, — дайте нам на завтра, только на завтра, пару икон, вы же понимаете? Только поставить. Вы знаете, что делается на Слободке? Ой! — и Лейбович сцепила обе руки и била ими себя в лоб. — Я не знаю, если есть Бог, то как он может смотреть на это, когда человек, человек не может... человек не может это видеть. Господи, Господи! — и Лейбович с судорогой подняла стиснутые руки. — Это христиане! Это русские! Православные убивают! Стариков убивают... женщинам... беременным... — Лейбович захлебнулась, она вдруг села на стул, вцепилась пальцами в голову. Она вскочила. — Будь проклята, проклята! Проклята эта страна! — крикнула исступленным голосом. — Тьфу, тьфу, тьфу на тебя! — и она плевала как будто в кого-то перед собой и снова бросилась на стул и вцепилась, точно хотела содрать с себя волосы, и, скорчившись, все ударяла сильней и сильней ногой об пол.
— Слушайте, слушайте, — Таня наклонилась, трепала за плечо Лейбович, — кто же это, кто?
— А! Все! Все! Негодяи! — выкрикивала Лейбович.
— Ведь не может быть! Слушайте, я вам — говорю: не дадут.
— Когда! Когда! Кто не дал? Жить не дадут! — и она вдруг остановилась и вдруг подняла на Таню лицо и большими, выпученными глазами смотрела на Таню. Она приоткрыла рот, как будто подавилась. Таня ждала — и вдруг из полуоткрытого рта вышел вой, как будто кто внутри поднялся к горлу и кричал изнутри, громко, на всю квартиру, одной волчьей нотой.
— Воды! воды! — Таня побежала за стаканом, Таня впопыхах смутно слышала, как отпирала старуха парадную. — Валерьянка, где валерьянка? — громко повторяла Таня, хватала баночки в шкапчике. Таня бежала назад, какой-то мужчина уж стоял над Лейбович, старуха с кухонной лампой в руках стояла в дверях гостиной, кисло хмурилась. Мужчина, видно, зажимал ладонью рот Лейбович, и глухо выла спертая нота.