Борис Житков – Что я видел (отрывки) (страница 2)
А мама сказала:
– Ну что же, отдадим тебя в больницу. Там на тебя наденут халатик и никуда пускать не будут. Так и будешь жить, пока не перестанешь кашлять.
Как собирались в дорогу
А на другой день папа сказал мне:
– Ты больше никогда не будешь подслушивать?
Я спросил:
– А почему?
– А потому, что если не хотят, чтобы ты слышал, значит, тебе знать этого не надо. И нечего обманывать, подглядывать и подслушивать. Гадость какая!
Встал и ногой топнул. Со всей силы, наверное. Мама прибежала, спрашивает:
– Что у вас тут?
А я к маме, уткнулся головой в юбку и закричал:
– Я не буду подслушивать!
Тут мама меня поцеловала и говорит:
– Ну, тогда мы сегодня едем. Можешь взять с собой игрушку. Выбери, какую.
Я спросил:
– А почему один билет?
– А потому, – сказал папа, – что маленьким билета не надо. Их так возят.
Я очень обрадовался и побежал рассказать всем, что я еду в Москву.
А с собой я взял мишку. Из него немножко сыпались опилки, но мама быстро его зашила и положила в чемодан. Папа вещи перетянул ремнями, потом посмотрел на часы и сказал:
– Ну что же, пора ехать. А то пока из нашего поселка доедем до города, а потом до вокзала…
Все соседи с нами прощались и приговаривали:
– Ну вот, поедешь далеко по железной дороге в поезде…
И смеялись:
– Смотри не вывались.
В город мы поехали на лошади. Ехали мы очень долго, и я заснул.
Вокзал
Я думал, что железная дорога как улица, только под ногами не земля и не камень, а железо, как на плите, гладкое-гладкое. И если упадешь из вагона, то о железо очень больно ударишься. И вокзала я никогда не видал.
Вокзал – это просто большой дом. Наверху часы. Папа говорит, что это самые верные часы в городе. А стрелки такие большие, и – папа сказал, – что на них даже птицы иногда садятся. Часы стеклянные, а внутри горит свет. Мы приехали к вокзалу вечером, а на часах все было видно.
У вокзала три двери, большие, как ворота. И много-много людей. Все входят и выходят. И несут, и везут чемоданы, сумки, коробки, и все очень торопятся.
А как только мы подъехали, какой-то человек в синей форме с жетоном на кителе подошел и взял наши вещи! Я хотел закричать «ой», но папа вдруг говорит ему:
– Носильщик, поезд на Москву, восьмой вагон.
Носильщик взял чемоданы и быстро повез их прямо к двери. Мама с корзиночкой еле успевала за ним. Там, в корзиночке, у нас еда в дорогу – колбаса, яблоки, и еще, я видел, мама конфеты положила.
Папа взял меня на руки и стал догонять маму. А народу было так много, что я потерял из виду и маму, и носильщика. Из дверей пошли наверх по лесенке, и вдруг оказались в большой-большой комнате. Пол в ней каменный и очень гладкий, а потолок так высоко, что ни один мальчик камень до него не добросит. И всюду круглые фонари. Очень светло и очень весело. Все очень блестит, и в зеленых кадках стоят деревья, почти до самого потолка. Они без веток, только наверху листья большие-большие и с зубчиками. А еще там стояли красные блестящие шкафчики. Папа объяснил мне, что в них хранятся вещи.
Какая платформа
Папа быстро пошел со мной туда, куда шли все с чемоданами и другими вещами. Я смотрел, где мама и носильщик, но их нигде не было. Потом мы прошли в дверь.
Я подумал, что мы вышли на улицу, но увидел сверху стеклянную крышу и понял, что это вокзал. Тут стояли вагоны гуськом, один за другим. Они друг с другом сцеплены – это и есть поезд. А впереди электровоз, который тянет все вагоны, а рядом с вагонами длинный пол.
Папа показал вперед:
– Вон на платформе стоит мама с носильщиком. Этот длинный пол и есть платформа.
Мы пошли.
Вдруг мы слышим – сзади кричат:
– Поберегись! Поберегись!
Мы оглянулись, и я увидел: едет тележка, низенькая, на маленьких колесиках, на ней стоит человек, а тележка едет сама, как заводная. На ней вещи лежат. Носильщик положил сверху наши вещи, посмотрел на меня и на папу, засмеялся и сказал:
– Молодого человека тоже можно погрузить на эту тележку.
Взял меня под мышки и посадил на нее, на какой-то узел. Папа крикнул мне:
– Ну, держись покрепче!
Тележка поехала, а мама закричала:
– Ах, что за глупости! Он может свалиться! – и побежала за нами.
Я боялся, что она догонит и снимет меня, а человек, который управлял тележкой, только покрикивал:
– Поберегись! Поберегись!
И тележка побежала так быстро, что куда там маме догнать!
Мы ехали мимо вагонов. Потом тележка остановилась. Тут подбежал носильщик, а за ним папа, и меня сняли.
У вагона в конце – маленькая дверка, и к ней ведут ступеньки, будто крылечко. А около двери стоял проводник с фонариком. На нем курточка с блестящими пуговицами, как у военных. Мама протянула ему билет.
Проводник посветил фонариком, чтобы рассмотреть мамин билет.
Как я потерялся
Вдруг, смотрю, по платформе идет женщина, и на цепочке у нее собака, черная, в завитушках, а на голове у собаки большой желтый бант, как у девочки. И собака только до половины кудрявая, а сзади гладкая, и на хвостике – кисточка из волосиков. Я спросил:
– Почему бантик?
И пошел за собакой. Только немножечко, самую капельку прошел. Вдруг слышу сзади:
– А ну, поберегись!
Не наш носильщик, а другой, прямо на меня катит тележку с чемоданами. Я побежал, чтобы он меня не раздавил. Тут много всяких людей пошло, меня совсем затолкали. Я побежал искать маму. А вагоны все точно такие, как наш. Я заплакал, а тут вдруг на весь вокзал – страшный голос:
– Поезд отправляется… – и еще что-то. Так громко, так страшно, будто великан говорит.
Я еще сильнее заплакал: сейчас поезд уйдет, и мама уедет! Вдруг ко мне подходит военный, в зеленой фуражке, наклонился и спрашивает:
– Ты чего плачешь? Потерялся? Маму потерял?
А я говорю, что мама сейчас уедет. Он взял меня за руку и успокоил:
– Пойдем, мы сейчас маму найдем.
И повел меня очень быстро по платформе. А потом взял на руки. Я закричал: