Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 83)

Двумя никелированными пинцетами он аккуратно подцепил отрезанную кисть, опустил ее на стеклянную тарелку и облил азотной кислотой. Над тарелкой поднялось рыжее облако едких испарений, и профессор закашлялся.

– Теперь все, – сказал он. – Надо его отвязать и привести в чувство.

Анжель бросился распускать ремни, стягивавшие студенту ноги, аббат стал высвобождать ему шею. Но тот все еще не шевелился.

– Похоже, окочурился, – сказал Жуйживьом.

– Как это могло случиться? – спросил археолог.

– Анастезия… Не исключено, что я слишком сильно ударил. – Профессор засмеялся. – Шучу. Гляньте-ка на него.

Глаза студента широко распахнулись, будто над ними подняли глухие заслонки. Он сел.

– Почему я голый? – спросил студент.

– Откуда я знаю? – ответил Жуйживьом, расстегивая халат. – Я всегда подозревал, что вы склонны к эксгибиционизму.

– Вы что, заболеете, если вдруг перестанете говорить мне гадости? – огрызнулся практикант и посмотрел на обрубок своей руки. – И это вы называете чистой работой?

– Ну, поехали! – сказал Жуйживьом. – Вот и делали бы сами.

– В следующий раз именно так и поступлю, – заявил студент. – Где моя одежда?

– Я ее сжег, – сказал Жуйживьом. – Только заразу разносить.

– Что же мне теперь, мать-перемать, так и ходить голым?

– Ну все, хватит! Мне это уже надоело.

– Не надо ссориться, – сказал Атанагор. – Я уверен, какая-нибудь одежда обязательно найдется.

– Эй, ты, старый хрыч, отвали! – сказал студент.

– Так! – проговорил Жуйживьом. – Может, вы наконец заткнетесь?

– Да что же это такое? – спросил аббат. – Раз-два-три-четыре…

– В жопу! – сказал студент. – Катитесь вы все в жопу с вашей галиматьей. В гробу я вас видел…

– Но это неправильный ответ, – сказал Петижан. – На раз-два-три-четыре надо отвечать: всех нас грамоте учили.

– Не тратьте на него время, – сказал Жуйживьом. – Он неуч и дикарь.

– Зато не убийца, как некоторые, – прорычал практикант.

– Разумеется, – сказал Жуйживьом. – Сейчас я сделаю вам укол.

Он шагнул к столу и проворно стянул на студенте ремни; тот не решался протестовать из страха как-нибудь повредить свою новую, залитую воском культю.

– Не давайте ему меня трогать… – взмолился студент. – Он меня сейчас прирежет. Вы даже не знаете, какая это гнусная старая гадина.

– Угомонитесь, пожалуйста, – сказал Анжель. – Мы не хотим сделать вам ничего дурного. Просто надо вас немного полечить.

– Чтобы меня лечил этот живоглот? – вскричал студент. – Мало он мне крови попортил со своим дурацким стулом! Посмотрим, кто теперь посмеется.

– Я посмеюсь, – сказал Жуйживьом и ловким движением всадил иглу студенту в щеку.

Тот резко вскрикнул, тело его обмякло и перестало двигаться.

– Ну вот, – сказал Жуйживьом. – Теперь пора уматывать.

– Он немного поспит и успокоится? – спросил аббат.

– У него впереди вечность, чтобы успокоиться! – ответил Жуйживьом. – Это был закарпатский цианид.

– Активная разновидность? – осведомился археолог.

– Именно так, – подтвердил профессор.

Анжель смотрел, ничего не понимая.

– Что это значит? – спросил он. – Выходит, этот парень умер?

Атанагор потянул его к двери. Аббат Петижан поспешил за ними. Жуйживьом остался снимать халат. Он склонился над практикантом и ткнул ему пальцем в глаз. Тело осталось бездвижным.

– Никто бы не смог ему помочь, – сказал профессор. – Посмотрите сюда.

Анжель с порога обернулся. Бицепс на той руке, где была культя, треснул и раскрылся. Края расщелины вздулись зелеными валиками, и из непроглядных недр зияющей раны били ключом кипящие пузырики.

– Прощайте, дети мои, – сказал Жуйживьом. – Жаль, что эдак вышло. Я не ожидал такого поворота событий. Собственно говоря, если бы Дюдю куда-нибудь исчез, как мы надеялись, все сложилось бы совсем иначе и студент-медик вместе с Баррицоне были бы сейчас живы. Но нельзя войти дважды в одну и ту же реку. Вода течет. И потом… – Он посмотрел на часы. – И потом оказывается, что ты слишком стар.

– Прощайте, доктор, – сказал Атанагор.

Жуйживьом грустно улыбнулся.

– Прощайте, – сказал Анжель.

– И главное, не волнуйтесь, – сказал аббат. – Все полицейские инспекторы – дураки набитые. Может быть, хотите место отшельника?

– Нет, – ответил Жуйживьом. – Я устал. Пусть все будет как есть. Прощайте, Анжель. Бросьте валять дурака. Я оставлю вам свои желтые рубашки.

– Я непременно буду их носить, – сказал Анжель.

Они вернулись в комнату и пожали профессору руку. Потом, пропустив аббата вперед, стали спускаться по скрипучей лестнице. Анжель шел третьим. Он в последний раз обернулся. Жуйживьом махнул на прощание рукой. Уголки его губ выдавали волнение.

XI

Атанагор шел посередине. Руку он держал на плече Анжеля, который шагал слева; справа археолога под руку взял аббат. Они направлялись в археологический лагерь, чтобы забрать с собой Бронзу и навестить Клода Леона.

Сначала никто не разговаривал, но аббат Петижан не умел долго молчать.

– Не понимаю, почему профессор Жуйживьом отказался от места отшельника, – сказал он.

– Я думаю, он больше не может терпеть, – ответил Атанагор. – Всю жизнь лечить людей – и так закончить…

– Но ведь со всеми врачами случается… – сказал аббат.

– Только арестовывают не всех, – заметил Атанагор. – Как правило, они скрывают результаты. А профессор Жуйживьом не хотел юлить и прятаться.

– Но как им удается скрывать результаты? – спросил аббат.

– В тот момент, когда больной должен умереть, они передают его другому врачу, более молодому, – сказал Атанагор. – И так все время.

– Что-то в этой цепи от меня ускользает. Ведь если больной умирает, то кто-нибудь из врачей должен за это ответить.

– В такой ситуации больной нередко выздоравливает.

– В какой ситуации? – снова спросил аббат. – Простите, но я не очень вас понимаю.

– В ситуации, когда старый врач передает своего пациента молодому, – сказал Атанагор.

– Но доктор Жуйживьом не был старым врачом… – заметил Анжель.

– Лет сорока, сорока пяти… – прикинул аббат.

– Да, где-то так, – согласился Атанагор. – Просто ему не повезло.

– Но ведь во всем мире каждый день люди убивают людей, – сказал аббат. – Я не понимаю, почему он отказался от места отшельника. Религия для того и придумана, чтобы покрывать преступления. В чем же дело?