Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 171)

Оба ученика вышли на станции Сен-Мишель и направились вверх по бульвару. По специальному разрешению Клюнийского аббатства школа была размещена в руинах древних терм Юлиана Заступника, и часть занятий проводилась по ночам среди развалин; такая атмосфера благотворно действовала на учащихся, способствуя развитию у них утонченного художественного вкуса, отвечающего требованиям современной погребальной эстетики.

Приближаясь к развалинам, Фидель и его спутник услышали похоронный звон и ускорили шаг: это был сигнал к началу занятий.

II

В полночь начиналась большая перемена, продолжавшаяся примерно час. Ученики выходили прогуляться среди развали, подышать свежим воздухом и развлекались, стараясь разобрать древнееврейские надписи на могильных плитах, которых в руинах терм Юлиана было множество.

Им также разрешалось проводить свободный час в баре, открытом по соседству при музее Клюнийскими аббатами Лазарем Вейлем и Жозефом Симоновичем. Фидель любил зайти в бар и побеседовать с хозяевами: их глубокие познания в области искусства ваяния надгробий и оригинальность их суждений восхищали прилежного юношу, который забывал о памятниках лишь для того, чтобы воскресить в памяти прелестный образ своей невесты Ноэми.

Ноэми – ее отец был инспектором, а мать прекрасно сохранилась – жила на бульваре Сен-Жермен в скромной двенадцатикомнатной квартирке на третьем этаже; у нее были две сестры одного с нею возраста и три брата, из которых один был на год старше, почему в семье его называли старшим.

Иногда Ноэми заходила в бар при музее провести полчасика с женихом под отеческим оком Жозефа Симоновича, и молодые люди обменивались нежными клятвами, потягивая «Дух Смерти», шедевр Жозефа.

По правилам учащимся не полагалось пить ничего крепче черного кофе с капелькой ликера, но иногда они позволяли себе небольшие нарушения без серьезных последствий для своего морального облика: их корректность оставалась безупречной.

В этот вечер Фидель не виделся с Ноэми. Он назначил встречу Лорану, своему старому школьному другу, теперь практиканту в больнице Отель-Дьё. Лоран часто дежурил по ночам и мог отлучиться, когда бывало не слишком много работы.

На этот раз Лоран опоздал: когда он пришел, было уже без двадцати час. Ему пришлось задержаться: в больницу привезли какого-то пьяницу в сопровождении пяти-шести жандармов, как обычно бывает в подобных случаях. Врачи не могли понять, был ли он действительно пьян, однако добросовестность полицейских, избивших его до полусмерти, не оставляла сомнений, и, так как он пребывал в бессознательном состоянии, снять с него показания не удалось.

– Он кричал: «Да здравствует свобода!», – сказал один из жандармов, – и переходил улицу в неположенном месте.

– Ну пришлось ему вмазать, – сказал другой. – Разве можно допустить, чтобы в студенческом квартале лица в состоянии опьянения подавали дурной пример молодежи?

От стыда бедняга скончался под наркозом еще до операции: это и задержало Лорана. К счастью, его коллега Петер Нья остался на дежурстве и занялся пострадавшим.

– Когда твоя свадьба? – спросил Лоран.

– На той неделе…

– А когда мы похороним твою холостяцкую жизнь? Ты готов к этому мероприятию?

– Ну, – рассмеялся Фидель, – наверно, тоже на той неделе.

– Знаешь, – сказал Лоран, – надо тебе серьезно этим заняться.

– Я и занимаюсь.

– Кого же ты пригласишь?

– Тебя, Пьера и Майора.

– Кто это – Майор?

– Друг Пьера. Пьер очень хочет нас познакомить.

– А что он собой представляет?

– Пьер говорит, что он посетил массу кладбищ и может быть полезен для моей карьеры. И вообще, это занятный человек.

– Майор так Майор, – согласился Лоран. – А девушки?

– О! – возмутился Фидель. – Никаких девушек! Подумай, ведь через три дня я женюсь.

– А зачем же, по-твоему, хоронят холостяцкую жизнь?

– Похороны – дело серьезное, – протянул Фидель, – и я хочу дать моей невесте то же, чего требую от нее.

– То есть абсолютную невинность? – уточнил Лоран.

– По крайней мере, относительную, – сказал Фидель, потупившись.

– Ладно! – заключил Лоран. – Стало быть – мальчишник.

– Разумеется, – ответил Фидель. – В среду в семь вечера у меня.

Пробило час ночи, и друзья вышли из бара. Лоран попрощался с Жозефом, пожал руку Фиделю и направился к больнице.

Фидель вернулся к своим одноклассникам в южный склеп, где проходили занятия. Там же помещался выставочный зал для курсовых и дипломных проектов.

Начался урок. Он был посвящен окраске в черный цвет гравия вокруг карликовых буксов, составляющих растительное окаймление памятника образца номер двадцать восемь из гранита с полурельефным крестом.

Фидель достал рабочую тетрадь и уселся на глыбу красного мрамора, предназначенного для надгробия фантазии.

III

В четыре началась получасовая перемена. Фидель вышел с приятелем прогуляться среди развалин.

Над ним сияли звезды, он ясно различал их все, кроме Бетельгейзе, которая слишком ярко горела в прошлом месяце и теперь, из-за перерасхода энергии, временно погасла. Фидель плотнее обмотал шарф вокруг шеи. С бульвара, проникая сквозь решетку, дул легкий ветерок, и Фидель старался держаться в безветренных полосах за железными прутьями. Дойдя до угла, где громоздились древнееврейские надгробия, которые разрешалось обследовать, он сел на одно из них.

Прямо перед ним лежал наполовину засыпанный землей обломок свода: все, что осталось от древней колоннады. Он был поразительно похож на устрицу: одна створка идеально закруглена, другая – плоская. Фидель поднатужился, пытаясь перевернуть камень, и наконец ему это удалось. Под камнем, в ямке, лежали, крепко обнявшись, две сонные уховертки, рядом спала сороконожка и три отлично сохранившихся мятных леденца. Он принялся сосать их один за другим, покончив с этим, опустил камень на место и, вдруг заметив это разительное сходство с устрицей, достал из кармана зубило, опустился на колени и попробовал открыть раковину.

После ряда бесплодных попыток ему удалось ввести острие зубила в забитую мхом и землей щель. Он нажал изо всех сил – и зубило сломалось. Он достал еще одно. Тут камень не выдержал и раскрылся. Фидель осторожно отложил верхнюю половинку в сторону и заглянул внутрь. На золотистом песке лежала фотография Ноэми, в резной рамке, под стеклом, прелестная, как роза. Розу он вдел в петлицу и поднял портрет, потом положил его обратно в песок.

Губы Ноэми шевельнулись, и он разбил стекло, чтобы услышать ее слова. И ответил, что тоже любит ее.

Занималась заря. Начинался последний урок. Птичка выпорхнула из гнезда, подергала одну за другой веточки, из которых оно было свито, встряхнулась, потянулась, улетела, вернулась, неся в клюве завтрак, но Фиделя уже не было. Птичка позавтракала за двоих. От этого у нее все утро болел живот.

IV

Ноэми читала у себя в комнате. Перед ней стоял завтрак, который только что принесли: ореховый торт и лангустин под майонезом. Она соблюдала диету: берегла печень.

Девушка читала Житие пресвятой Елизаветы Венгерской, написанное виконтом де Монталамбер, и, дойдя до сцены гибели отважного ландграфа, молодого мужа Елизаветы, горько заплакала.

Но на душе у нее было светло и радостно, поэтому она захлопнула грустную книгу и открыла «Трое в лодке», но вдруг в голову ей пришли серьезные мысли, и она бросила читать, так как пришлось бы встать, чтобы найти подходящее к случаю произведение: на ночном столике оставался только телефонный справочник.

Чтобы отвлечься, она проделала несколько упражнений из финского гимнастического комплекса; эти упражнения выполняются в положении лежа без движения и состоят в последовательном напряжении и расслаблении строго определенных мышц.

Затем она встала, надела яркое полотняное платьице, поднялась на три ступеньки, открыла дверь в соседнюю комнату и упала с полуметровой высоты: комната была расположена на одном уровне с ее спальней. Упала она так неудачно, что слегка вывихнула ногу, и, поднявшись, направилась в ванную комнату наложить повязку. Там она села перед зеркалом и, пригладив пышные темно-рыжие волосы, улыбнулась своему отражению. Однако боль в вывихнутой лодыжке помешала тому улыбнуться в ответ, и Ноэми расплакалась от жалости. Тогда отражение через силу попыталось улыбнуться, чтобы успокоить ее, и все вновь вошло в свою колею, хотя, впрочем, из нее и не выходило.

V

Фидель начал готовиться к вечеринке. Родителей дома не будет. Вообще-то, их присутствие не мешает чувствовать себя относительно свободным, но его старики – из тех, что по своей инициативе уходят в кино, чтобы не стеснять молодежь. Фидель вовсе не собирался устраивать оргию, но врожденная стыдливость не позволила бы ему даже на словах быть слишком вольным в присутствии старших, а Фиделю хотелось по крайней мере излить друзьям всю полноту своего счастья, и он уже трепетал в предвкушении этой словесной вакханалии.

Столовая – большая длинная комната с высоким потолком – прекрасно подойдет для праздничного ужина, думал Фидель. На стенах были развешаны фотографии роскошных надгробий, сделанных по его проектам: серые тона гранита приятно оживляли комнату. Мебели было совсем мало: низкий длинный буфет из мореной березы, на котором стояли два серебряных подсвечника с красными свечами; стол такого же дерева; более темные, почти черные стулья из той редкой разновидности березы, которая встречается только в Африке и туземное название которой буквально означает: «черное дерево, отделанное красным сафьяном». Хозяин сядет, конечно, спиной к окну.