Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 166)

– Поезд отправляется, – сказал Жак.

– Прохладно, – сказала Гарамюш.

– Перекинемся в картишки? – сказал Раймон.

– Ну его в задницу! – сказал Брис.

– Вы невежливы, – сказала Коринна.

– Может, вы пересядете между мной и Раймоном? – сказал Жак.

– Ну да, – сказал Раймон.

– Отличная мысль, – сказал невежливый Брис.

– Она окажется напротив меня, – сказала Гарамюш.

– Я сяду рядом с вами, – сказал Брис.

– Не волнуйтесь, – сказал Раймон.

– Ну так что? – сказал Жак.

– Иду, – сказала Коринна.

Они поднялись все разом и так перемешались, что придется начать сначала. Один только Сатурн Ламийский не сменил места и по-прежнему ничего не говорил. Так что, начиная от окна, на второй скамье слева направо сидели: Брис, Гарамюш, свободное место и Сатурн Ламийский. Напротив Сатурна Ламийского – свободное место. А затем – Жак, Коринна и Раймон.

– Так-то лучше, – сказал Раймон.

Он бросил взгляд на Сатурна Ламийского и попал ему не в бровь, а в глаз; тот, сморгнув, ничего не сказал.

– Не хуже, – сказал Брис, – но и не лучше.

Гарамюш поправила юбку, теперь стали видны никелированные застежки, которые крепили ее чулки к резинкам. Она постаралась расположиться так, чтобы с каждой стороны они выглядывали в равной степени.

– Как вам нравятся мои ноги? – сказала она Брису.

– Послушайте, – сказала Коринна, – вы не умеете себя вести. О таких вещах не спрашивают.

– Вы бесподобны, – сказал Коринне Жак. – Будь у вас такая же физиономия, как у нее, вы бы тоже выставляли напоказ ноги.

Он посмотрел на Сатурна Ламийского, и тот не отвернулся, а лишь сосредоточился на чем-то весьма отдаленном.

– Не перекинуться ли нам в картишки? – сказал Раймон.

– К черту! – сказала Коринна. – Разве это развлечение? Мне больше нравится болтать.

На секунду все почувствовали замешательство – и все знали почему. Брис рубанул с плеча:

– Нет ничего хуже, коли в купе кто-то не хочет отвечать, когда к нему обращаются, – сказал он.

– Надо же! – сказала Гарамюш. – Вы же ведь на меня посмотрели, перед тем как это сказать! Я вам что, не отвечаю, что ли?

– Да не о вас речь, – сказал Жак.

У него были каштановые волосы, голубые глаза и красивый бас. Он был свежевыбрит, а кожа на его щеках отливала синевой, как спинка сырой стерляди.

– Если Брис подразумевал меня, – сказал Раймон, – надо было об этом так прямо и сказать.

Он еще раз взглянул на Сатурна Ламийского. Тот, казалось, был погружен в свои мысли.

– В былые времена, – сказала Коринна, – знавали немало средств, чтобы развязать людям язык. Инквизиция, к примеру. Я читала кое-что об этом.

Поезд шел уже быстро, но, несмотря на спешку, все равно успевал каждые полсекунды повторять своими колесами одни и те же замечания. Ночь снаружи выдалась грязной, и в степном песке лишь изредка отражались одинокие звезды. Время от времени какое-нибудь дерево протянутыми вперед листьями хлестало по лицу холодное стекло, занимавшее почти всю стену купе.

– Когда прибываем? – сказала Гарамюш.

– Не раньше завтрашнего утра, – сказал Раймон.

– Вполне хватит времени, чтобы все осточертело, – сказал Брис.

– Была бы только охота отвечать, – сказал Жак.

– Вы это что, мне говорите? – сказала Коринна.

– Да нет! – сказал Раймон. – Это все про него.

Они внезапно замолчали. Вытянутый палец Раймона указывал на Сатурна Ламийского. Тот не пошевелился, но четверо остальных вздрогнули.

– Он прав, – сказал Брис. – Хватит околичностей. Нужно, чтобы он заговорил.

– Вы тоже едете до Херострова? – сказал Жак.

– Как вам нравится поездка? – сказала Гарамюш.

Она втиснулась на свободное место между собой и Сатурном, оставив Бриса в одиночестве у окна. И тем самым доверху открыв свои чулки, а также и цепляющиеся за никелированные застежки розовые резинки. И немножко кожи на бедрах, загорелой и гладкой, лучше некуда.

– Вы играете в карты? – сказал Раймон.

– А что вы слышали об инквизиции? – сказала Коринна.

Сатурн Ламийский не пошевелился и лишь укутал ноги лежавшим у него на коленях зелено-голубым шотландским пледом. У него было очень юное лицо, а аккуратно разделенные пополам ниточкой пробора светлые волосы спадали ему на виски двумя одинаковыми волнами.

– Каков! – сказал Брис. – Он нас провоцирует.

Эти слова не вызвали никакого отзвука во всем семнадцатиметровом диапазоне вагона, что вполне естественно, если учесть, что стенки железнодорожного купе окупированы купирующими звук материалами.

Тишина угнетала.

– Не сыграть ли в карты? – сказал тогда Раймон.

– Опять вы со своими картами! – сказала Гарамюш.

Ей явно хотелось чего-то.

– Оставьте нас в покое! – сказал Жак.

– Во времена инквизиции, – сказала Коринна, – им, чтобы развязать язык, прижигали ноги. Раскаленным докрасна железом или еще чем-нибудь. А еще им выдирали ногти или выкалывали глаза. Им…

– Ага, – сказал Брис. – Вот и нашли чем заняться.

Они встали все вместе, кроме Сатурна Ламийского. Громко и сипло завывая, поезд въезжал в туннель, шумно спотыкаясь на неровном щебне.

Когда он выбрался из туннеля наружу, Коринна и Гарамюш сидели около окна лицом друг к другу. Рядом с Сатурном Ламийским очутился Раймон. Между ним и Коринной было свободное место. Напротив Сатурна сидел Жак, потом Брис, свободное место и Гарамюш.

На коленях Бриса виднелся маленький новехонький чемоданчик из желтой кожи, его ручка крепилась при помощи блестящих никелированных колец, а инициалы на нем гласили, что он принадлежит кому-то другому, кого тоже зовут Брис, но в чьем имени П удвоено.

– Вы до Херострова? – сказал Жак.

Он обращался прямо к Сатурну Ламийскому. Глаза того были закрыты; он дышал тихонько, чтобы не проснуться.

Раймон вновь надел очки. Это был большой и сильный мужчина, в массивных очках и с пробором сбоку, волосы его слегка растрепались.

– Что будем делать? – сказал он.

– Начнем с пальцев ног, – сказал Брис.

Он открыл свой желтый чемоданчик.