Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 162)
– Но умираю я оттого, что их исчерпал…
Ветер вырвал Вольфа из клетки, и его тело ввинтилось в воздух.
Глава XXXIV
– Итак, – сказала Лиль, – собираем пожитки?
– Собираем, – ответила Хмельмая.
Они сидели на кровати в комнате Лиль. У них были усталые лица. У обеих.
– И довольно, больше никаких серьезных мужчин, – сказала Хмельмая.
– Никаких, – сказала Лиль. – Только жутких волокит. Которые танцуют, хорошо одеваются, чисто выбриты и носят розовые шелковые носки.
– По мне, так зеленые, – сказала Хмельмая.
– И с автомобилями по двадцать пять метров длиной, – сказала Лиль.
– Да, – сказала Хмельмая. – И заставить их пресмыкаться.
– На коленях. И на пузе. И они оплатят нам норковые манто, кружева, драгоценности и домработниц.
– В накрахмаленных фартуках.
– И их не любить, – сказала Лиль. – И показать им это. И никогда не спрашивать, откуда у них деньги.
– А если они окажутся слишком умными, – сказала Хмельмая, – их бросить.
– Это будет чудесно! – восхитилась Лиль.
Она поднялась и ненадолго вышла. Потом вернулась, волоча за собой два огромных чемодана.
– Вот, – сказала она, – каждой по одному.
– Мне никогда его не заполнить, – заявила Хмельмая.
– Мне тоже, – согласилась Лиль, – но зато какой презентабельный вид. И кроме того, их будет легче нести.
– А Вольф? – вдруг спросила Хмельмая.
– Уже два дня, как он убыл, – очень спокойно сказала Лиль. – Он не вернется. К тому же в нем больше нет надобности.
– Моя мечта… – задумчиво сказала Хмельмая, – теперь моя мечта – выйти замуж за богатого педераста.
Глава XXXV
Солнце стояло уже высоко в небе, когда Лиль и Хмельмая вышли из дому. Обе они принарядились. Быть может, чуть-чуть броско, но зато со вкусом. В конце концов они оставили слишком тяжелые чемоданы в комнате Лиль. За ними пришлют.
На Лиль было шерстяное платье цвета перванш, тесно обтягивающее грудь и бедра; сбоку открывался длинный разрез, позволяющий приглядеться к ее дымчатым чулкам. Туалет завершали маленькие голубые туфельки с крупными бантами, большая замшевая сумка подходящего цвета и украшающий ее светлые волосы султан. Хмельмая надела очень строгий черный английский костюм и блузку с пышным жабо, дополнив их длинными черными перчатками и черно-белой шляпкой. Трудно было не обратить на них внимание; но в Квадрате не было никого, кроме зловеще возвышавшейся в пустом небе машины.
Из остатков любопытства они прошли рядом с ней. Мрачно зияла шахта, в которую попадали воспоминания, и, склонившись над ней, они увидели, что какая-то темная жидкость наполняет ее теперь почти до краев. На металле опор уже можно было различить на удивление глубокие следы коррозии. Всюду, где Вольф и Ляпис расчистили почву для установки аппаратов, вновь начинала пробиваться красная трава.
– Долго она не протянет, – сказала Хмельмая.
– Конечно, – сказала Лиль. – Еще одна вещь, с которой он дал маху.
– Быть может, он достиг, чего хотел, – с отсутствующим видом заметила Хмельмая.
– Да, – рассеянно сказала Лиль. – Может быть. Пошли отсюда.
Они двинулись дальше.
– Первым делом сходим в театр, – сказала Лиль. – Я несколько месяцев сидела дома.
– О! Да, – сказала Хмельмая. – Мне так этого хочется. А потом подыщем красивую квартирку.
– Боже! – сказала Лиль. – Как мы могли так долго жить с мужчинами!
– Просто безумие, – подтвердила Хмельмая.
Они пересекли стену Квадрата и застучали каблучками по дороге. Пустынен был обширный четырехугольник, и большущая стальная машина понемногу разлагалась по воле небесных бурь. В нескольких сотнях метров к западу, запрокинув лицо к солнцу, покоилось обнаженное, почти невредимое тело Вольфа. Повернутая под редкостным углом к туловищу голова его казалась независимой от тела.
Ничто не смогло удержаться в его широко распахнутых глазах. Они были пусты.
Мурашки
Мурашки
I
Прибыли поутру, а встретили нас хуже некуда: на берегу – ни души, только куча трупов да разбросанные куски людей, танков и грузовиков. Пули летели отовсюду сразу – тоже мне удовольствие. Попрыгали в воду, но там оказалось глубже, чем представлялось, а я еще и поскользнулся на консервной банке. Тут парню, как раз позади меня, подоспевшей пулей на три четверти смазало физиономию, так что банку я оставил на память. Выловил что сумел из этих трех четвертей своей каской и отдал ему обратно; он тут же отправился на поиски санитаров, но, похоже, ошибся направлением, потому что постепенно ушел под воду с головой, а вряд ли на такой глубине достаточная видимость, чтобы он смог найти обратную дорогу.
После этого рванул я куда надо и тут же схлопотал чьей-то ногой по физиономии. Собрался было выдать мерзавцу по первое число, а от него после разрыва мины остались одни ошметки, с которых взятки гладки; ну что ж, плюнул на его выходку и побежал дальше.
Метров через десять наткнулся на трех ребят, которые притулились за бетонным блоком и палили куда-то поверх стены. Они насквозь промокли, вода с потом, да и я от них недалеко ушел – короче, встал на колени и давай поливать вместе с ними. Вернулся лейтенант, он держался обеими руками за голову, а изо рта у него текло что-то красное. С недовольным видом он быстрехонько растянулся на песке и, разинув пошире рот, протянул вперед руки. Здорово он заляпал весь песок, а ведь это было, пожалуй, одно из последних чистых мест на всем побережье.
С берега наше судно выглядело на мели вначале ужасно глупо, а потом вообще перестало выглядывать – на него как снег на голову свалилась парочка снарядов.
Мне это не понравилось, потому что внутри там оставались два дружка, их так нашпиговали свинцом, что они не рискнули сунуться в воду. Похлопал по плечу троицу стрелявших со мной и говорю: «Ну что, пошли?» Само собой, пропустил их вперед – и не ошибся: первого и второго подстрелила парочка, с которой мы перестреливались; передо мной остался только третий, да и ему, бедолаге, не подфартило: не успел он избавиться от того, что понастырнее, как второй негодяй его уже прикончил, и этим вторым пришлось заняться мне.
У тех двух бандитов за углом оказался пулемет с целой кучей лент. Я развернул его в противоположную сторону и поднажал на гашетку, но скоро пришлось это дело прекратить, потому что у меня заложило уши, да и он заглох. Их, должно быть, нацеливают на стрельбу только в нужном направлении.
Здесь было поспокойнее. Сверху пляж виднелся как на ладони. На море со всех сторон дымило и вовсю плескалась вода. На палубах больших броненосцев посверкивали вспышки залпов, а над головой со странным глухим звуком пролетали снаряды, словно кто-то ввинчивал в воздух басовито гудящий цилиндр.
Прибыл капитан. Нас оставалось всего одиннадцать. Он сказал, что этого маловато, ну да и так управимся. Позднее, мол, докомплектуемся. А пока приказал рыть окопы: я подумал было, чтобы там отоспаться, ан нет – оказалось, сидеть в них и отстреливаться.
Наудачу прояснилось. Теперь с кораблей вываливались крупные партии десантников, а между ног у них в отместку за всю эту катавасию так и сновали рыбы, многие из-за этого падали в воду и, вставая, ругались почем зря. А некоторые, так и не встав, уплывали, покачиваясь на волнах; и капитан приказал нам под прикрытием танка подавить пулеметное гнездо, которое опять застрочило.
Пристроились к танку. Я – последним: не очень-то доверяю тормозам этих махин. Зато за танком удобнее, потому что не надо путаться в колючей проволоке, да и пикеты сразу не помеха, но я терпеть не могу, как он давит трупы – с эдаким препротивным звуком, который лучше бы и не вспоминать, а временами только его и слышишь. Минуты через три он подорвался на мине и загорелся. Два парня так и не смогли из него вылезти, третий смог, но одна нога у него осталась внутри; не знаю, заметил ли он это, до того как умереть. Все-таки два танковых снаряда залетели к тому времени к пулемету в гнездо: побились и птички, и яички. Парням, которые теперь высаживались, полегчало, но ненадолго: прочистила глотку противотанковая батарея, и еще десятка два-три ребят плюхнулось в воду. Я растянулся на пузе. Отсюда было видно, как те, с батареи, обстреливали наших. Меня прикрывал горящий остов танка, вот и удалось тщательно прицелиться. Наводчик скорчился в три погибели и упал; должно быть, я всыпал ему низковато, но времени исправиться у меня не оставалось – надо было еще срубить трех других. Пришлось повозиться, хорошо еще, что треск горящего танка заглушал их вопли. Наконец-то приделал и третьего, хотя и грубовато. А тем временем со всех сторон продолжало громыхать, все тонуло в дыму. Как следует протер глаза, чтобы получше видеть: пот заливал лицо. Вернулся капитан. Он мог двигать только левой рукой. «Вы не могли бы, – говорит, – прибинтовать мне правую руку к туловищу – да покрепче?» Отчего ж не могу – давай прикручивать ее перевязочными бинтами. Но тут его вдруг подбросило ногами вперед, и он приземлился прямо на меня – за спиной у него шмякнулась, оказывается, граната. Окоченел он мгновенно, – похоже, так всегда бывает, когда умираешь смертельно усталым, ну да окоченевшее тело скидывать с себя намного удобнее. А потом меня сморило, а когда я проснулся, шум доносился откуда-то издалека, а один из этих парней с красными крестами на каске наливал мне кофе.