Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 155)

– О! – совсем грустно сказала Лиль.

– Когда обманываешься, все именно так и выходит, – сказал Вольф. – Дело в том, что обмануться можно во всем. Это неизлечимо, и это повторяется каждый раз заново.

– У тебя совсем не осталось надежды? – сказала Лиль.

– Машина… – сказал Вольф. – У меня есть машина. В конце концов, я пока пробыл в ней не так уж и долго.

– Когда ты туда вернешься? – сказала Лиль. – Я так боюсь этой клетки. И ты мне ничего не рассказываешь.

– В следующий раз, завтра, – сказал Вольф. – Ну а сейчас мне нужно поработать. А рассказать тебе что-нибудь я просто-напросто не могу.

– Почему? – спросила Лиль.

Лицо Вольфа замкнулось.

– Потому что я ничего не помню, – сказал он. – Я знаю, что, когда я внутри, воспоминания возвращаются, но машина как раз для того и предназначена, чтобы тут же их уничтожить.

– А тебя не пугает, – спросила Лиль, – разрушать собственные воспоминания?

– Ну, – уклончиво сказал Вольф, – я еще не уничтожил ничего существенного.

Он насторожился. Наверху, у Ляписа, хлопнула дверь, и вслед за этим по лестнице загрохотали шаги.

Они вскочили и выглянули в окно. Ляпис почти бегом удалялся в направлении Квадрата. Не добравшись до него, он повалился ничком в красную траву, обхватив голову руками.

– Сходи навести Хмельмаю, – сказал Вольф. – Что там стряслось? Он совсем измотался.

– Но ты-то не пойдешь его утешать, – сказала Лиль.

– Мужчина утешается в одиночку, – сказал Вольф, заходя в свой кабинет.

Он лгал естественно и искренне. Мужчина утешается точно так же, как и женщина.

Глава XXVII

Лиль была чуть смущена: ей казалось несколько нескромным соваться со своим сочувствием к Хмельмае, хотя, с другой стороны, Ляпис обычно так не уходил, да и убегал он скорее как человек напуганный, а не разъяренный.

Лиль вышла на лестничную площадку и поднялась на восемнадцать ступенек. Постучалась. Послышались шаги Хмельмаи по направлению к двери, и, открыв ее, их хозяйка поздоровалась с Лиль.

– В чем дело? – спросила Лиль. – Ляпис напуган или болен?

– Не знаю, – сказала Хмельмая, как всегда нежная и замкнутая. – Он ушел ни с того ни с сего.

– Не хочу быть нескромной, – сказала Лиль. – Но у него был такой необычный вид.

– Он целовал меня, – объяснила Хмельмая, – а потом опять увидел кого-то, и на этот раз он уже не смог стерпеть. Он ушел.

– И никого не было? – сказала Лиль.

– Мне все равно, – сказала Хмельмая. – Но он явно кого-то видел.

– Ну и что же делать? – сказала Лиль.

– Думаю, он меня стыдится, – сказала Хмельмая.

– Нет, – сказала Лиль, – он, наверное, стыдится быть влюбленным.

– Я же никогда не говорила плохо о его матери, – возразила Хмельмая.

– Я вам верю, – сказала Лиль. – Но что же делать?

– Не знаю, не пойти ли его поискать, – сказала Хмельмая. – Такое впечатление, что именно я – причина его мучений, а я не хочу его мучить.

– Что же делать… – повторила Лиль. – Если хотите, я могу сходить за ним.

– Не знаю, – сказала Хмельмая. – Когда он рядом, он так хочет прикоснуться ко мне, обнять, взять меня, я это чувствую, и мне очень хочется, чтобы он это сделал; а потом он не осмеливается, он боится, что вернется этот человек; ну и что из этого, мне-то все равно, я же его не вижу, но его это парализует, а теперь еще того хуже – он стал бояться.

– Да, – сказала Лиль.

– Скоро, – сказала Хмельмая, – он разъярится, он же хочет меня все сильнее и сильнее, а я его.

– Вы оба слишком молоды для этого, – сказала Лиль.

Хмельмая засмеялась. Прекрасный смех: легкий и хрупкий.

– Вы тоже слишком молоды для подобного тона, – заметила она.

Лиль улыбнулась, но невесело.

– Не хочу изображать из себя бабушку, – сказала она, – но я замужем за Вольфом уже несколько лет.

– Ляпис – совсем другое дело, – сказала Хмельмая. – Не хочу сказать, что он лучше, нет, просто его мучит другое. Ведь Вольф тоже мучится, и не пытайтесь доказать обратное.

– Да, – сказала Лиль.

Хмельмая сказала ей почти то же самое, что только что говорил Вольф, и это показалось ей забавным.

– Все было бы так просто, – вздохнула она.

– Да, – сказала Хмельмая, – в общем, по отдельности все просто, но вот целое становится запутанным и теряется из виду. Хорошо бы научиться смотреть на все сверху.

– А тогда, – сказала Лиль, – перепугаешься, обнаружив, что все очень просто, но нет лекарства и нельзя рассеять иллюзию на месте.

– Наверное, – сказала Хмельмая.

– А что делать, когда боишься? – сказала Лиль.

– То же, что делает Ляпис, – сказала Хмельмая. – Пугаться и спасаться.

– Или разок впасть в ярость, – пробормотала Лиль.

– Рискнув, – сказала Хмельмая.

Они замолчали.

– Но что же сделать, чтобы снова их как-нибудь заинтересовать? – сказала Лиль.

– Я стараюсь как могу, – сказала Хмельмая. – Вы тоже. Мы красивы, мы пытаемся оставить их на свободе, мы стараемся быть достаточно глупыми, ведь надо, чтобы женщина была глупа – такова традиция, – и это не так-то просто, мы уступаем им наши тела, и мы берем их; это по меньшей мере честно, а они сбегают, потому что боятся.

– И боятся к тому же даже не нас, – сказала Лиль.

– Это было бы слишком прекрасно, – сказала Хмельмая. – Даже их страх… нужно, чтобы он исходил из них самих.

Вокруг окна слонялось солнце, временами оно посылало ослепительно-белую вспышку на натертый паркет.

– Почему же мы сопротивляемся лучше? – спросила Лиль.

– Потому что мы предубеждены против самих себя, – сказала Хмельмая, – и это дает каждой из нас силу всех остальных. А они думают, что из-за того, что нас много, мы сложны. Об этом я вам и говорила.

– В таком случае они глупы, – сказала Лиль.

– Не обобщайте их в свою очередь, – сказала Хмельмая. – Это усложнит и их тоже. Ни один из них этого не заслуживает. Никогда не нужно думать «мужчины». Нужно думать «Ляпис» или «Вольф». Они всегда думают «женщины», это их и губит.

– С чего вы это все взяли? – спросила удивленная Лиль.

– Не знаю, – сказала Хмельмая. – Я их слушаю. Впрочем, я, вероятно, нагородила тут чуши…

– Может быть, – сказала Лиль, – но, во всяком случае, очень ясной.