Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 152)

– Вы же не компетентны судить об этом, – пожурил аббат Гриль.

– Я не верю в Бога, – сказал Вольф.

Он помолчал несколько мгновений.

– Бог – это враг производительности, – сказал Вольф.

– Производительность – это враг человека, – сказал аббат Гриль.

– Человеческого тела… – парировал Вольф.

Аббат Гриль улыбнулся.

– Все это не сулит нам успеха, – сказал он. – Мы с вами сбились с пути, и вы не отвечаете на мой вопрос… вы не отвечаете…

– Меня разочаровали внешние формы вашей религии, – сказал Вольф. – Слишком уж все это произвольно. Манерничанье, песенки, красивые костюмы… что католицизм, что мюзик-холл – все одно и то же.

– Перенеситесь в свое духовное состояние двадцатилетней давности, – сказал аббат Гриль. – Давайте, я же здесь, чтобы вам помочь… священник или не священник… мюзик-холл, это тоже очень важно.

– Ни за, ни против аргументов нет, – пробормотал Вольф. – Либо веришь, либо нет. Я всегда стеснялся войти в церковь. И всегда испытывал стеснение, глядя, как люди, годящиеся по возрасту мне в отцы, преклоняют колени, проходя мимо маленького шкафчика. Это заставляло меня стыдиться своего отца. Я не общался с дурными священниками, о которых понаписано столько гнусностей в педерастических книгах, я не присутствовал при несправедливости – я едва ли сумел бы ее распознать, но я стеснялся священников. Может быть, из-за сутаны.

– А когда вы сказали: «Я отвергаю Сатану, его порождения и мирские наслаждения»? – сказал аббат Гриль.

Он пытался помочь Вольфу.

– Я думал о мирских наслаждениях, – сказал Вольф, – это верно, я уже не помню… о конфетах в полосатых бело-зеленых фантиках… и о варенье… из райских яблочек. Знаете, я едва усвоил самые азы катехизиса… При моем воспитании я не мог уверовать. Это была просто формальность, чтобы получить золотые часы и не встречать препятствий для женитьбы.

– А кто заставлял вас венчаться в церкви? – сказал аббат Гриль.

– Это позабавило друзей, – сказал Вольф. – Свадебное платье для жены и… уф! мне все это надоело… меня это не интересует. И никогда не интересовало.

– Не хотите ли взглянуть на фотографию Господа Бога? – предложил аббат Гриль. – Фото, а?

Вольф посмотрел на него. Тот не шутил, внимательно-услужливый, нетерпеливый.

– Я не верю, что у вас таковая имеется, – сказал он.

Аббат Гриль запустил руку во внутренний карман сутаны и извлек оттуда красивый бумажник из крокодиловой, каштанового цвета кожи.

– У меня их тут замечательная серия, одна лучше другой… – сказал он.

Он выбрал три штуки и протянул Вольфу. Тот пренебрежительно их обследовал.

– Так я и думал, – сказал он. – Это мой однокашник Ганар. Он всегда корчил из себя Господа Бога – и в школьных спектаклях, и просто на переменах.

– Так оно и есть, – сказал аббат. – Ганар, кто бы мог подумать, не так ли? Это же был лентяй. Лентяй. Ганар. Господь Бог. Кто бы мог подумать? Вот, посмотрите эту, в профиль. Она более четкая. Припоминаете?

– Да, – сказал Вольф. – У него была здоровенная родинка возле носа. Иногда он пририсовывал ей на уроках крылышки и лапки, чтобы думали, что это муха. Ганар… бедолага.

– Не надо его жалеть, – сказал аббат Гриль. – Он прекрасно устроился. Прекрасно.

– Да, – сказал Вольф. – Устроился хоть куда.

Аббат Гриль спрятал фотографии обратно в бумажник. В другом отделении он нашел маленький картонный прямоугольник и протянул его Вольфу.

– Держите, мой мальчик, – сказал он. – В общем и целом вы отвечали не так уж плохо. Вот вам зачетное очко. Когда наберете десять, я подарю вам образок. Очень красивый образок.

Вольф посмотрел на него с изумлением и покачал головой.

– Это неправда, – сказал он. – Вы не такой. Вы не можете быть таким терпимым. Это притворство. Провокация. Пропаганда. Суета сует.

– Что вы, что вы, – сказал аббат, – ошибаетесь. Мы очень терпимы.

– Ну-ну, – сказал Вольф, – а кто может быть терпимее атеиста?

– Мертвец, – небрежно сказал аббат Гриль, засовывая бумажник обратно в карман. – Итак, я благодарю вас, благодарю вас. Можете идти.

– До свидания, – сказал Вольф.

– Вы найдете дорогу? – спросил аббат Гриль, не ожидая ответа.

Глава XXIV

Вольф уже ушел. Теперь он обдумывал все это. Все то, что сама особа аббата Гриля запрещала ему воскрешать в памяти… стояние на коленях в темной капелле, доставлявшее столько мучений и которое он, однако, вспоминал без неудовольствия. Сама капелла, прохладная, немного таинственная. Справа от входа находилась исповедальня; он вспомнил первую свою исповедь, полную недомолвок и общих мест – как и следующие за нею, – и голос священника, доносившийся из-за маленькой решетки, казался ему совсем непохожим на его обычный голос – неясным, немного приглушенным, более умиротворенным, будто бы и в самом деле обязанность исповедника возвышала его над обычным положением – или, скорее, возвышала до его положения, наделяя изощренной способностью прощать, углубленным пониманием и способностью безошибочно отличать добро от зла. Забавнее всего была подготовка к первому причастию; вооруженный деревянной киношной хлопушкой, священник обучал их маневру, словно солдатиков, чтобы в день церемонии не было ни сучка ни задоринки; и из-за этого капелла теряла свою власть, становилась местом более привычным; между древними ее камнями и школьниками устанавливалось нечто вроде сговора; школьники, сгруппировавшись справа и слева от центрального прохода, упражнялись в построении в два ряда, которые сливались далее в одну сплоченную колонну, тянувшуюся вдоль прохода до самой лестницы, чтобы снова разделиться там на две симметричные процессии, направляющиеся получать облатки из рук аббата и помогавшего ему в подобные дни викария. «Уж не он ли, не викарий протянул мне облатку?» – спрашивал себя Вольф, и у него перед глазами проходили сложные маневры, целью которых было поменяться в критический момент местами со своим напарником и получить облатку от того, от кого следовало, ибо в противном случае ты рисковал быть пораженным громом или попасться на веки вечные в лапы Сатаны. А затем они разучивали песнопения. Сколь сладостными агнцами, славами, надеждами и опорами оглашалась капелла! И теперь Вольф дивился, видя, до какой степени все эти слова любви и поклонения могли оставаться на устах окружавших его детей, как и у него самого, лишенными всякого значения, ограниченными своей звуковой составляющей. Ну а тогда было занятно получить первое причастие; по отношению к иным – самым юным – складывалось впечатление, что переходишь на следующую ступень социальной лестницы, продвигаешься по службе, а по отношению к старшим – что получаешь доступ к их положению и можешь общаться с ними как равный с равным. А еще нарукавная повязка, синий костюм, крахмальный воротничок, лакированные ботинки – и все же, несмотря на все это, было и переживание великого дня: изукрашенная капелла, заполненная народом, запах благовоний и огни тысяч свечей, смешанное чувство, что ты на представлении и приближаешься к великой тайне, желание возвыситься через свою набожность, боязнь «Ее» разжевать, колебание между «если бы все это было правдой» и «это правда»… и, по возвращении домой, набитый желудок, горькое впечатление, что тебя облапошили. Остались раззолоченные образки, выменянные у приятелей, остался костюм, который он потом сносит, крахмальный воротничок, который больше никогда не понадобится, и золотые часы, которые он в минуту жизни трудную загонит без всякого сожаления. И еще молитвенник, подарок набожной кузины, который из-за красивого переплета он так и не посмеет никогда выбросить, но что же с ним делать – так и не догадается… Разочарование, лишенное размаха… ничтожная комедия… и крохотный осколок сожаления, что никогда не узнаешь, то ли в самом деле увидел мельком Иисуса, то ли плохо себя почувствовал и тебе это пригрезилось по причине духоты, запахов, раннего пробуждения или слишком тесного крахмального воротничка…

Суета сует. Никчемное мероприятие.

И вот Вольф уже перед дверью месье Брюля и даже перед самим месье Брюлем. Он провел рукой по лицу и сел.

– С этим все… – сказал месье Брюль.

– С этим все, – сказал Вольф. – И никакого результата.

– То есть как? – сказал месье Брюль.

– С ним не за что было зацепиться, никаких общих тем, – сказал Вольф. – Только о глупостях и разговаривали.

– Ну и что? – спросил месье Брюль. – Вы же рассказали все самому себе. Это-то и существенно.

– А? – сказал Вольф. – Да. Хорошо. Все-таки этот пункт можно было бы из плана убрать. Сплошная пустота, никакой субстанции.

– По этой причине, – сказал месье Брюль, – я и попросил вас сходить сперва к нему. Чтобы побыстрее покончить с тем, что лишено для вас значения.

– Абсолютно лишено, – сказал Вольф. – Никогда меня это не мучило.

– Конечно, конечно, – забормотал месье Брюль, – но так картина полнее.

– Оказалось, – объяснил Вольф, – что Господь Бог – это Ганар, один из моих одноклассников. Я видел его фото. И тем самым все обрело свои истинные пропорции. Так что на самом деле беседа была небесполезна.

– Теперь, – сказал месье Брюль, – давайте поговорим серьезно.

– Все это растянулось на столько лет… – сказал Вольф. – Все смешалось. Надо навести порядок.

Глава XXV

– Очень важно понять, – сказал месье Брюль, тщательно подбирая слова, – какую лепту внесло ваше образование в развившееся у вас отвращение к существованию. Ведь именно этот мотив и привел вас сюда?