Борис Виан – «Пена дней» и другие истории (страница 140)
– Почему? – спросила Лиль.
– Иначе, – сказал Вольф, – я бы тебя разбудил.
– Почему? – невинно повторила Лиль.
– Вот почему, – сказал Вольф.
Слово у него не разошлось с делом, и они растянулись на лесной траве.
– Не здесь, – сказала Лиль, – здесь слишком людно.
Непохоже было, что она хоть немного верит своему доводу.
– После этого ты уже не сможешь тюхать, – сказала она.
– Я люблю и эту игру, – прошептал Вольф ей на ухо, к тому же вполне съедобное.
– Были бы у тебя всегда каникулы… – вздохнула почти счастливая Лиль, а затем и совершенно счастливая между разноглубокими вздохами и некоторой активностью.
Она снова открыла глаза.
– Я так… так их люблю, – закончила она свою мысль.
Вольф нежно поцеловал ее ресницы, чтобы подчеркнуть грусть даже и сугубо локального разъединения.
– Куда ты бежишь? – спросил он.
– Так, забегу в одно место, – сказала Лиль. – Пойдем быстрее… Я опаздываю.
Она поднялась, схватила его за руку. Они припустили бегом к тележке. Обессилевший сенатор Дюпон валялся на земле, раскинув все четыре лапы, и пускал на камни слюну.
– Вставай, сенатор, – сказал Вольф. – Пойдем тюхать.
– Пока, – сказала Лиль. – Возвращайся пораньше.
– А ты? – сказал Вольф.
– Я скоро буду! – прокричала Лиль на бегу.
Глава VII
– Гм… прекрасный удар! – оценил сенатор.
Шар взлетел очень высоко, и в небе повис прочерченный им кильватерный след из рыжего дымка. Вольф опустил клюшку, и они отправились дальше.
– Да, – равнодушно сказал Вольф, – я прогрессирую. Если бы я тренировался регулярно…
– Никто вам в этом не мешает, – сказал сенатор Дюпон.
– Как ни верти, – ответил Вольф, – всегда найдется кто-нибудь, кто играет лучше тебя. И что тогда? Чего ради?
– Ну и что, – сказал сенатор. – Это же игра.
– Именно потому, – сказал Вольф, – что это игра, нужно быть первым. Иначе все это глупости, и только. Да! К тому же вот уже пятнадцать лет, как я играю в пентюх… Ты что, думаешь, это меня еще возбуждает?..
Тележка разболтанно вихляла из стороны в сторону позади сенатора и при первой же возможности воспользовалась легкой покатостью, чтобы подкатиться и исподтишка стукнуть его под зад. Сенатор запричитал.
– О горе! – простонал он. – У меня до поры будет плешь на заду!..
– Не будь таким неженкой, – сказал Вольф.
– И это, – сказал сенатор, – в моем-то возрасте! Унизительно!
– Немного прогуляться тебе на пользу, – сказал Вольф, – уверяю тебя.
– Какую пользу может принести то, что досаждает? – спросил сенатор.
– Но досаждает все, – сказал Вольф, – и что-то все же делается…
– О! – сказал сенатор. – Под тем предлогом, что вас ничто не привлекает, вы считаете, что всем все опротивело.
– Ну хорошо, – сказал Вольф, – вот сию минуту чего ты хочешь?
– Ну а если бы этот же вопрос задали вам, – проворчал сенатор, – вам ведь было бы трудно на него ответить, не так ли?
Действительно, Вольф сразу не ответил. Он размахивал клюшкой и забавы ради обезглавливал стебли распердунчиков кривляющихся, росших там и сям на площадке для пентюха. Из каждого отрубленного стебля извергалась клейкая струя черного сока, которая надувалась в небольшой черный воздушный шарик, украшенный золотой монограммой.
– Трудно бы мне не было, – сказал Вольф. – Просто сообщил бы тебе, что ничто больше не вызывает во мне желания.
– Что-то новенькое, – захохотал сенатор. – Ну а как же тогда машина?
– Это скорее от отчаяния, – в свою очередь усмехнулся Вольф.
– Возможно, – сказал сенатор, – но ведь вы же не все перепробовали.
– Верно, – сказал Вольф. – Еще не все. Но это дело наживное. Прежде всего необходимо ясное понимание вещей. Ну да ладно, этак я не догадаюсь, чего же ты хочешь.
Сенатор посерьезнел.
– А вы не будете надо мной смеяться? – спросил он.
Уголки его пасти были влажны и подергивались.
– Отнюдь, – сказал Вольф. – Узнай я, что кто-то действительно чего-то хочет, у меня бы поднялось настроение.
– Мне только-только стукнуло три месяца, – сказал сенатор доверительным тоном, – а я уже хотел гав… гав… гав-виана.
– Гавиана, – рассеянно поправил Вольф.
И тут же спохватился:
– Гавиана!..
Сенатор вновь осмелел. Его голос окреп.
– По крайней мере, – объяснил он, – это четкое и точно сформулированное желание. Гавиан, он такой зелененький, у него такие остренькие кругляшки, а когда его бросаешь в воду, он хлюпает. В общем… для меня… гавиан таков.
– Так ты хочешь именно его?
– Да, – гордо сказал сенатор. – У меня в жизни есть цель, и поэтому я счастлив. Я хочу сказать, был бы счастлив без этой мерзкой тележки.
Вольф, принюхиваясь, сделал несколько шагов и перестал сшибать головки распердунчиков. Он остановился.
– Хорошо, – сказал он. – Я выпрягу тебя из тележки, и мы пойдем искать гавиана. Увидишь, меняется ли что-нибудь, когда имеешь то, что хочешь.
Сенатор остановился и оторопело заржал.
– Как! – сказал он. – Вы это сделаете?
– Я же сказал…
– Только без шуток. – У сенатора перехватило дыхание. – Не нужно подавать такую надежду старому, усталому псу…
– Тебе везет, ты чего-то хочешь, – сказал Вольф, – ну а я собираюсь тебе помочь, это так естественно…
– Блин! – сказал сенатор. – В богословии это называется забавной метафизикой.
Во второй раз Вольф наклонился и высвободил сенатора из постромок. Оставив себе одну из пентюклюшек, он сложил остальные на тележку. Никто ее не тронет, ибо моральный кодекс пентюха особо строг.