Борис Ветров – Двое над городом. Сумасшедшая площадь-3 (страница 1)

Борис Ветров

Двое над городом. Сумасшедшая площадь-3

Глава I

Утро в гостинице начинается с уютной суеты. Дождливый сумрак неожиданно мокрого июня разгоняется светом коридорных ламп в цветных абажурах. Снизу, из кафе, доносятся запахи яичницы с колбасой. Там звякает посуда, и смеются чему-то работницы. Журчит вода, наполняя резервуар в душевой. В комнате у дежурной бурлит чайник. Окна запотели, покрывая стекла мелкими прозрачными бисеринками.

Гостиница – старинная, двухэтажная, каменная, стояла на берегу реки. Когда-то тут причаливали двухпалубные пассажирские теплоходы. Сейчас только «Заря» два раза в неделю ходила до далекого прииска, подхватывая на обратном пути одиноких жителей таежных сел. Да еще пограничные суда, синие и строгие, как молодые прокуроры в форменных костюмах, проходили за окном.

Я жил тут уже вторую неделю. Мне нравилась эта гостиница – бывшие купеческие покои с массивной голландской печью на втором этаже. Печь была облицована старинными глазированными изразцами, похожими на тульские пряники. Я завтракал в кафе, потом уходил в свой крошечный номер. Кровать, шкаф, письменный стол и пара стульев – вот и все, что он мог вместить. Окна выходили на берег. Я наблюдал военные суда, и пассажирский теплоход, отмечая по нему дни недели. На противоположном берегу, вдоль голой круглой сопки тянется едва заметная отсюда нитка железнодорожных путей. Изредка синий маневровый тепловоз катил по ней прицепной вагон, доставляя пассажиров из Читы.

Город, в котором сто двадцать лет назад заканчивался великий тракт, тянувшийся от самой Москвы, и начинался водный путь, уходящий в Тихий океан, сейчас жил тихо, неспешно, подчиняясь законам естественного отбора, согласно которому, он стремился к своему логическому концу. Когда-то здесь вовсю кутили купцы, офицеры, приискатели. По улицам передвигались разъезды местного казачьего полка. В городском саду звучал полковой оркестр, а лавочки на первых этажах домов, таких же, как гостиница, в которой я сейчас жил, предлагали товары со всего мира. Рядом шумела судовая верфь – там возводились военные корабли Амурской флотилии. Потом, после всепобеждающего сокрушительного хаоса революции верфь превратилась в крупный судостроительный завод. За счет него и жил этот городок. Теперь лишь пограничники и чиновники составляли класс более-менее имущих людей. Остальные перебивались огородами, уезжали на далекие промыслы, или заколачивали дома, и бросались в Читу. Только центр городка старинными зданиями напоминал о прошлом расцвете. И жалкое подобие убранства купеческой гостиной в местном краеведческом музее пыталось рассказать о занесенной ветрами перемен жизни.

Наверху, над городом, были еще два небольших городка – тут обитали бывшие жители нижнего города. Это были два кладбища. Одно – все еще действующее, и постоянно пополняющееся новоселами, чьи даты рождения и смерти часто обнаруживали уход из жизни не естественным путем. Покойники в России в последние тридцать лет резко помолодели. Теперь уже не вызывали острого сожаления и удивления памятники на могилах 30-40 летних людей.

Рядом с действующим кладбищем, где светился купол недавно возведенной, по последней государственной моде православной часовни, приютилось еще одно. Оно пряталось за красной кирпичной стеной, выщербленной, и местами побитой временем, непогодой, и людьми. Но стена, сложенная полтора века назад, все еще стояла, разграничивая мир живых и мертвых. Здесь местная еврейская община погребала своих мертвецов. Причудливые памятники, семитская вязь, вырезанная на мраморе и граните, или отлитая на чугунных плитах, и даты рождения, начинающиеся с цифр 1 и 8 – вот как выглядит это кладбище. Почти все памятники разбиты, опрокинуты, изуродованы. Рядом с поруганными памятниками угадываются заросшие полынью и пыреем провалы в земле. После того, как евреи массово снялись с этих мест, жители кинулись раскапывать могилы – в обывательской среде ходило мнение, что в склепах полно золота и драгоценных камней. Этот слух был основан на том, что местные евреи относились к купеческому сословию. Никто не знал, что иудеи погребают своих усопших не только без всяческих украшений, а голыми, и завернутыми в одну только простынь, что бы те представали перед создателем в первозданном виде. Но пока это дошло до гробокопателей, кладбище было изуродовано. Крепкий кирпичный дом при погосте, где справлялись последние религиозные обряды, теперь занимала станция спутниковой связи и ретранслятор. Его красно-белая вышка стояла рядом, у картофельных полей. А за кладбищем рыжими клочьями возвышался сгоревший сосновый бор.

Я несколько раз бывал в этом городе мертвых, и рассматривал уцелевшие памятники, и надписи на могилах. Мраморные надгробья – массивные тумбы, или символические стволы деревьев с отрубленными ветвями, были тщательно отшлифованы. Они до сих пор выглядели так, словно только что вышли из-под резца каменотеса. Но все равно тут было тоскливо и тревожно.

Обедать я ходил в кафе у пристани, или, купив в ближайшем супермаркете что-нибудь из полуфабрикатов, готовил сам себе на кухоньке при гостинице. Народу тут обычно останавливалось немного – несколько приискателей, ожидающих теплоход, командированные мелкие чиновники, и дальнобойщики. Потому кафе при гостинице после завтрака обычно закрывалось. Зато тут часто устраивались поминальные обеды. За все время моего пребывания, таких обедов было уже три. А по пятницам и субботам случались отчаянные в своей местечковой разудалой ограниченности загулы. Тут отмечали дни рождения, свадьбы, или профессиональные праздники. Тогда далеко за полночь снизу ухала попса, слышалось шарканье ног, а во дворе матерились, пели и дрались. К рассвету все испарялись, как призраки, и гостиница опять занималась утренними уютными хлопотами.

Всякий день я, прогулявшись утром по набережной до автомобильного моста через реку, сидел в номере и, никуда не торопясь, записывал свои впечатления о прожитых последних нескольких годах своей жизни.

Когда–то я был полноправным жителем этого города. Я пытался объяснять в школе правила решения уравнений, и законы Ньютона. Но это было уже не в прошлой, а скорее – в позапрошлой жизни. Здесь я вел образ жизни среднестатистического жителя бывшей Империи, имел жену, и получил от муниципалитета двухкомнатную квартиру. Жена моя сперва работала рядом со мной, потом ее потянуло в коммерцию. Ей надоело обитание в полублагоустроенном малоформатном жилье, и она задалась целью заработать денег на жилье в краевом центре. Попытка предсказуемо закончилась нулевым результатом – все поляны и пятачки в местном малом бизнесе были уже заняты. А планомерно нищающее население несло свои скромные заработки в продуктовые магазины. На такую роскошь, как прически и маникюр, у местных женщин не было денег. Два десятка чиновниц, и какое-то количество жен офицеров не могли обеспечить даже арендной платы. Жена все чаще заговаривала о переезде в Читу. Я не возражал, но хотел довести до выпуска класс, который я принял пять лет назад. Это был мой первый выпуск. За время классного руководства мне удалось создать, если не отряд, о котором я мечтал в светлой юности, начитавшись книг Крапивина, то хотя бы прочное сообщество детей, сбегавших ко мне от семейного ежедневного кошмара. Родители, вымотанные напрочь круглосуточной гонкой на выживание, срывали все негативные эмоции на детях. Жена сперва смеялась над моими занятиями, потом ее это стало бесить. А затем она просто исчезла из моей жизни. Я стал замечать ее поздние возвращения домой. В итоге она – прямая и искренняя, какой была всегда, и во всем – от любви до ненависти, объявила, что уходит жить к настоящему мужику, который точно знает, чего хочет.

Настоящим мужиком оказался старший мичман местной пограничной флотилии. У него заканчивался многолетний контракт, и он с истинно украинской настойчивостью, сметливостью и практичностью обеспечил себе жилищные сертификаты, что бы присмотреть участок земли в Краснодарском крае. До развода жена еще жила в нашей квартире, а потом перебралась к нему в общежитие. Им оставалось пребывать в нем не больше полугода.

Я совру, если скажу, что меня не тронули такие перемены. Наш брак начался сразу после получения дипломов пединститута, и распределения в этот город. Тогда она была романтичной девушкой, не пропускавшей ни одного моего концерта. В те годы мы сходили с ума по недавно открытой для нас свободе, выраженной в рок-музыке. Кое-кому удалось собрать группу. Удалось и мне, с моим лучшим другом.

Уезжая в провинцию, мы строили планы на ежегодные походы по здешним местам, где есть и не исследованные пещеры, и заброшенные рудники, и на сплав по реке до Амура, а то и чем черт не шутит – до самого океана. Но все эти переливающиеся, как елочные игрушки, мечты со звоном и миллионами осколков, разлетелись, ударившись о чугунную задницу действительности. Уже умерла страна, в которой мы родились и выросли. А новое образование на трупе прежнего государства исключало всяческую романтику – от чувств до стремлений. Потому щелчок дверного замка, и заработавший под окном мотор машины мичмана, увозившего мою жену в будущий кубанский рай, стали логически оправданными финальными аккордами нашей семейной симфонии. И наступила тишина.