Борис Васильев – Всемирный следопыт, 1928 № 04 (страница 15)

Желающих поговорить не нашлось. Матросы отступили назад, не смея дышать. Тем не менее воздух кругом очень скоро пропитался запахом рома.

— Они добрались до запасов, сэр, — объяснил Билль, — Они Пили сутками с тех пор, как высадили вас на тот корабль. Я спрятал мисс Раус в трюме, а в эту ночь, когда они толпой ввалились туда, в поисках девушки, перевел ее на палубу, и мы взобрались на такелаж[30]). Бр-р! Тут что-то вроде двух покойников…

Покойники, стащенные за ноги с бака, оказались мертвецки-пьяными матросами. Саргассо повернулся и крикнул:

— Эй, кто там?! К насосу!

Вставала серая и угрюмая заря. С северо-востока потянуло холодком, обещавшим перейти в свежий ветер. Пьяных перетащили под насос, и под холодными струями воды они скоро пришли в себя.

Серые тучи мчались по небу, ветер крепчал… Капитан посмотрел на небо, прислушался к ровному шуму ветра в вантах[31]), перевел глаза на поднявшуюся рябь на воде с надветренной стороны и гаркнул:

— Ну, ребята, мир! Кто старое помянет, тому глаза вон. Брасопить[32]) с подветренной стороны, живо!

Через десять минут «Сирена» быстро неслась к западу, подгоняемая сильным «попутным ветром. Саргассо, передав команду Гоммиджу, спустился вниз, чтобы принять Банну. По мере того, как приятная свежесть разливалась по его телу, он принялся свистеть, а потом запел. Мисс Раус, улыбаясь и слегка краснея слушала доносившуюся в ее каюту песенку:

Я солнечным утром бродил по полям, Красавицу девушку встретил я там. Дуй, ветер осенний, дуй, ветер, эй-хо! Развей нам все тучи, дуй, ветер, хейгхо! Оседлал я коней для нее и себя, Мы поехали вместе, как брат и сестра. Дуй, ветер осенний дуй, ветер, эй-хо! Развей нам все тучи, дуй, ветер, хей-хо!

Они встретились за ранним завтраком. Черный кот сидел на ручке кресла Саргассо, и мурлыканье его напоминало раскаты отдаленных барабанов. Свежий попутный ветер задувал в иллюминатор, а неумолчный плеск волн и шипенье пены у форштевня[33]) наполняли каюту очаровательной музыкой.

— Моя маленькая чернокожая подруга рассказала мне удивительную историй про вас, капитан, — улыбнулась девушка. — Знаете, я всегда утверждала, что вы поборете свои суеверия. Разве я не была права? Вы вернулись на «Сирену», бросив вызов своему прошлому синей полоской на старой лодке, черным котом, и, наконец, негритянкой Кэт.

— Да, мисс Алис, — тихо сказал Саргассо, — и знаете, что придало мне силу побороть эти страхи?

— Мнение? Какое мнение, капитан?

— Что я всегда сумею добиться всего; чего бы ни пожелал.

Девушка засмеялась.

— Что же, я действительно уверена.

— А я не намереваюсь ни опровергать, ни подрывать вашей уверенности, — перебил ее Саргассо. — Можете сейчас же начинать устраиваться здесь по-настоящему, Алис…

— Что вы хотите этим сказать, сэр? — воскликнула она, вся румяная и с весело блестящими глазами.

— То, что; я всегда сумею добиться, чего бы я ни пожелал! Только не краснейте так невозможно. Вы смутите старого Билля, когда я позову его вниз позавтракать.

С быстротой мысли Саргассо склонился над девушкой, заключил ее в сильные объятия и поцеловал с неуклюжей нежностью. Через мгновение он уже бежал вверх по лестнице, шагая через три ступеньки сразу. Его сменил Билль Гоммидж, красный нос которого после предварительного стука вежливо продвинулся в кают-кампанию.

— Бодрость и жизнерадостность капитана удивительна, мисс, особенно, если принять во внимание все, что он перенес, — меланхолически заметил Гоммидж, принимаясь за свою порцию рагу.

— Он удивительный человек, — подтвердила мисс Раус с убеждением.

Голос Саргассо донесся до них.

Дуй, ветер осенний, дуй, ветер, эй-хо! Росу осуши ты, дуй, ветер, хей-хо!

— Вы знаете, почему он так поет? — заметил Билль, кончая рагу. — Потому, что он влюблен в море, потому что он любит его ничем неистребимой любовью… Старик Билль гордился тем, что он никогда не ошибается. Но на этот раз он ошибся — так жестоко и смехотворно, как никогда, капитан Саргассо любил теперь не одно только море…

СЕЗАМ, ОТКРОЙСЯ!

Рассказ А. Рома

ОТ РЕДАКЦИИ

«Хороший слуга должен быть, как машина», — говорит герой рассказа «Сезам, откройся!», фабрикант на покое Гане, отражая в этих словах взгляды своего класса. Подавление личности рабочего, превращение его в «живую машину» и, с другой стороны, «очеловечение» машины, создание дешовых, покорных и послушных «механических слуг»— мечта всякого капиталиста-эксплоататора. И если известный фабрикант Форд работает в первом направлении, автоматизируя труд человека до механичности машины, то американская компания Вестинггуз занялась изготовлением «очеловеченных машин». Р. Ж. Венелей, один из инженеров этой компании, изобрел машины, которые — как сообщали недавно иностранные газеты — не только повинуются словесным приказаниям человека, но и дают звуковые ответы на задаваемые вопросы.

Некоторые из этих механических слуг уже приняты «на работу» в военное ведомство САСШ. Механический слуга обслуживает резервуар городского водопровода, сделав ненужными рабочих, которые следили за уровнем воды. По словесному приказу «Сезам, откройся!» механические слуги открывают двери, пускают в ход электрический вентилятор и т. п.

Особый интерес это изобретение представляет в том отношении, что управлять механическими слугами возможно даже на расстоянии — тем же звуковым приказом. Не только домашняя хозяйка, находясь в гостях, может приказать «слуге» вымести пол или проветрить комнату, но даже инженер, не выходя из своего кабинета, получает возможность управлять машинами завода, быть в курсе хода работы, выключать отдельные механизмы и т. д. Все это достигается при помощи телефона в комбинации с принципом беспроволочного телеграфирования.

Это изобретение — одна из технических сказок наших дней, воплощенная в жизнь «научная фантастика»; разумеется, оно имеет огромное культурное значение: применение «очеловеченных машин» в области, например, опасных и вредных профессий или на работах в опасной обстановке — вот одно из направлений, по которым должно было бы развиваться новое изобретение в рамках организованного хозяйства, — по которому оно, несомненно, и пойдет у нас, в СССР. Но в капиталистических странах «механический раб» не может не явиться конкурентом живого рабочего, а поэтому такое изобретение должно там повести лишь к обострению классовых противоречий.

История дает яркий пример подобного обострения — в эпоху появления первых машин и первых фабрик, вытеснивших мануфактуры построенные по принципу машинизированного разделенного труда массы людей (как те, в свою очередь, побороли некогда труд неорганизованных мастеров-одиночек).

В рассказе А. Рома рисуется момент вторжения «механических слуг» в домашний быт. Несмотря на ограничение поля действия рассказа рамками частного дома, в трагикомедии Гане и его слуги уже можно предугадать зародыши будущих классовых конфликтов, в связи с появлением на рынке труда «железных рук» очеловеченной машины…

— Вы начинаете стареть, Иоганн, — ворчливо сказал Эдуард Гане, отодвигая кресло.

Лакей с трудом опустился на колени, подавляя вздох, и начал подбирать упавшие с подноса кофейник, серебряный молочник и чашку.

— Зацепился за угол ковра, смущенно проговорил он, медленно поднимаясь.

Эдуард Гане, выпятив толстую, синюю нижнюю губу, неодобрительно смотрел на пятно от разлитого кофе, и с упрямством старика сказал еще раз:

— Вы начинаете стареть, Иоганн! Сегодня утром, одевая меня, вы никак Не могли попасть отверстием рукава в мою руку. Вчера вы разлили воду для бритья…

На каменном, бритом лице Иоганна промелькнула тень печали. То, что говорил Гане, было правдой — Иоганн начинал стареть и даже дряхлеть. Но это была горькая правда. Семьдесят шесть лет— не шутка, и из них пятьдесят пять было отдано служению Эдуарду Гане, который только на шесть лет был моложе слуги. Пора на покой. Иоганн имеет кое-какие сбережения. На его век хватит. Но что он будет делать, оставив службу? Его старое тело, как машина, справляется с привычной работой обслуживания другого человека. На себя же, — Иоганн знал это, — у него нехватит сил. И он привык, сжился с этим старым брюзгой Эдуардом Гане. Иоганн поступил к нему еще в Ганновере, откуда они приехали в Новый Свет искать счастья пятьдесят лет назад. Эдуарду Гане повезло. Он нажил большой капитал, и десять лег назад, после легкого удара, продал свои текстильные фабрики, выстроил в окрестностях Филадельфии загородную виллу, в стиле немецкого замка, и удалился на покой. Полсотни лет не сделали из Гане американца. Он остался немцем в своих вкусах, привычках, во всем. Дома с Иоганном он говорил только по-немецки. Настоящее имя Иоганна было Роберт, но Гане признавал для слуги только одну «кличку»: Иоганн, и в конце концов, старый лакей сам забыл свое первое имя…

Как многие старые холостяки, Эдуард Гане был не чужд странностей. В домашнем быту он не признавал новшеств.

В его замке время, казалось, остановилось. Гане не выносил электрического света, который, по его мнению, портит зрение. Во всех комнатах горели керосиновые лампы, а в кабинете, на письменном столе, стояли свечи под зеленым абажуром. О радио старый Гане не мог слышать. «Довольно того, что через меня проходят радиоволны, — говорил он. — От них у меня усиливаются подагрические боли. Непременно надо будет сделать на крыше и стенах дома радиоотводы. Я не желаю, чтобы через меня проходили звуки какой-нибудь пошлой шансонетки». Гане не переносил также езды на автомобиле. В его конюшне стояла пара выездных лошадей, и в редкие посещения города он появлялся в старомодной карете, возбуждая удивление прохожих. Но эти выезды он совершал не более двух раз в год. Зато каждое утро, с немецкой пунктуальностью, Гане прогуливался по саду, опираясь на руку Иоганна.