Борис Васильев – Утоли моя печали. Романы о семье Олексиных (страница 27)

6 августа

Стало быть, едем, сидя друг напротив двух. Батюшки и матушки в данном случае. Матушка дремлет, батюшка хмур и сосредоточен, а я все еще как бы веду беседу с Полин.

– Знавал ли ты в Бессарабии некоего Раевского Владимира Федосеевича? – вдруг довольно резко спросил мой визави.

– Начальника дивизионной школы майора Раевского? – Я улыбнулся. – Больше чем знавал. Смею сказать, добрыми были приятелями.

– Уж лучше не смей сего говорить, – проворчал мой бригадир. – Вчера слух прошел, будто арестован он и ныне содержится в тираспольской тюрьме.

– Господи, да за что же? – вырвалось у меня. – Умнейший и образованнейший человек, друг Пушкина ближайший. Александр Сергеевич Спартанцем его называл…

– Болтуны! – рявкнул батюшка. – Мы за отечество жизней своих не щадили, а как закончилась святая Отечественная наша, так и зашептались, зашептались кругом. И это нехорошо-де у нас, и то не славно, и третье в странах заграничных куда как лучше выглядит. Там, там, на полях Отечественной нашей, истинная цена проверялась, а не в умствующих лепетах ваших. Нет бы вино пить да за дамами волочиться – мало вам, не ценится уж ноне сие! А грязь на власти лить – то в цене, то – прогресс, то уж так современно, что и модой ныне заделалось. И Пушкин – такой же. Ну дан тебе талант от Бога, так патриотизм народа воспевай, отцов да братьев своих старших. Певцом быть во стане русских воинов – вот каков долг любого русского таланта…

Что он там дальше бурчал, я уж и не слышал. Я о Раевском думал. О глухом каземате его, тощей свечой освещенном…

…Я, признаться, спорами тогда мало интересовался, а Пушкин с Раевским постоянно о чем-то спорили. О стихах, о народах, об истории: Раевский, помнится, как-то при мне Пушкину пенял, что тот в стихах бесконечно эллинских богов да героев воспевает, а о своих – будто и не было их у нас. О Великом Новгороде говорил, о Вадиме, о Марфе Посаднице…

И вдруг иное припомнилось. Вечер, конь оседланный возле моей мазанки. И – голос Раевского:

– Урсула взяли. Прямо в дубравах его…

…Я тогда как-то сразу понял, что майор попытается спасти нашего романтического Медведя («Урсул» – медведь на местном наречии) во что бы то ни стало. Да он и не скрывал этого:

– Могу я на помощь твою рассчитывать, Александр?

– Вполне, майор.

– Тогда никому ни слова. Я попытаюсь разузнать, где Урсулу содержание определено, а там и тебя извещу.

Разузнал быстро: уже на третий день мы с ним встретились. В том же погребке, у Думиреску. Безусых гусарских корнетов, к счастью, там на сей раз не оказалось.

– В крепостном каземате в Бендерах. Окно каземата выходит во двор, где три караула даже ночью. А, заметь, казематы, выходящие на Днестр, пустуют.

– Но там же стены прямо в реку обрываются.

– То-то и оно, что в реку, – вздохнул Раевский. – Рыбу ловить любишь?

– Терпения не хватает.

– Придется полюбить.

– Зачем?

– Добрые люди просили глубину реки у самого замка замерить. А удобнее всего сделать это с удочкой в руках. И – в полной войсковой форме.

– Да кто же в офицерском мундире рыбу ловит, майор?

– Оригинал ты, Александр, понимаешь? Большой оригинал. Часовой со стены увидит офицера и даже не окликнет.

– Готов допустить. Но как ее замерять, глубину эту? Удочкой, что ли? И где именно?

– С тобой два гребца будут. Молчаливых.

А вот рядом молчания у меня не было.

– …Дурно крепостное право, спору в том нет, согласен. Но размах наш российский надо во взоре умственном держать, земли тощие, морозы. Морозы да снега – из-за них Россия спать обречена по полугоду. Как медведь. И чтоб медведь этот с голодухи лапу не сосал, им управлять нужно! Вот в чем роковая особенность наша, вот в чем, как бы сказать, особый путь. Ну не Европа мы. Не Европа! И не будем ею, сквозняк один от этих окон прорубленных…

Батюшка все ворчал, матушка все дремала. А я опять в прошлое, в прошлое ушел, ощущения свои вспоминая…

…И главным в этих ощущениях тогда было – мистификация. Залавливают меня, юнца доверчивого, в некую веселую игру, которая и закончится развеселой пирушкой с хохотом и остротами. Правда, Раевский мало для подобной роли подходил: был и весьма образован, и сдержан весьма, даже суров подчас – недаром Пушкин его Спартанцем именовал. Но розыгрыши очень тогда ценились, любили их придумывать, кишиневское общество и удивляя, и развлекая, а то и фраппируя. «Ладно, – думаю, – почему бы не поучаствовать…»

– Такова первая твоя задача, Александр. Когда решишь ее, скажу о второй.

Поскакал в Бендеры задачу исполнять. Лодка – в условленном месте, два гребца в ней, молчаливых и настолько черноусых, что так и тянуло за усы эти их подергать. Но – воздержался: играть – так по правилам. Молча поплыли к крепостным стенам. Один лодку на течении удерживает, чтобы не снесло, второй – глубину веревкой с грузом замеряет, а я усердно червячка в воде отмачиваю.

Часовой на стене появился. Постоял, посмотрел на нас, но не окликнул. Решил, видно, что офицер и впрямь в тихое помешательство впал.

Замерили беспрепятственно, о чем не без тайного азарта и доложил я майору, а где-то в глубине мелькнуло: «Ну, мол, еще что удумал?»

И впрямь, не унимается Раевский:

– Задача вторая, Александр. Прутья, из коих решетки сделаны, разогнуть сумеешь?

– Чтобы решетки гнуть, надо сначала в каземат попасть, майор. Даже если я, предположим, и подстрелю кого-нибудь на дуэли, меня в кишиневский острог определят, но уж никак не в крепость.

– Тимофей Иванович Збиевский, комендант крепости в Бендерах, большой любитель понтировать. Но – в своем кругу. А круг – полицмейстер Бароцци.

– Не имею чести быть знакомым.

– Евдокия Ивановна Бароцци – родная сестра Пущина. Мы с Пушкиным как-то навещали их. Почему бы ему не повторить посещение? Разумеется, с нами вместе.

– Откажется, – сказал я, подумав. – Он мне говорил, что какой-то роман начал. Значит, его уже не оторвать.

– Попытаюсь.

Признаться, не по душе все это мне стало. Зачем в мальчишескую затею Александра Сергеевича втягивать? За ним и так в шестнадцать пар глаз наблюдают.

– Может, избавим Пушкина от этих забав, Раевский?

– Пушкин уедет до всех наших авантюр, Александр. Подальше. Скорее всего, в Одессу.

– Ну и сколько я должен проиграть этому коменданту, чтобы согнуть решетку?

– Сердишься? – Раевский улыбнулся. – Прости, Александр, не мой это замысел. Я всего лишь звено в цепи.

– А чей же?

– В Молдавии есть хорошие люди, но кое-какую помощь просили им оказать. Ты одну задачу, для них весьма трудную, уже решил, осталась последняя – согнуть прутья решетки. Затем ты сразу же уезжаешь охотиться с господарем Мурузи, Пушкин – в Одессу, я – на лагерный сбор дивизионной школы. Остальное – если удастся, разумеется, – будет сделано без нас.

– Да я же в канцелярию каждое утро являться должен, – напоминаю с этакой все уже постигшей усмешкой.

– Завтра явишься и получишь десятидневное разрешение отправиться на охоту по личной просьбе господаря Мурузи.

Как ни странно, но все именно так и случилось. Я получил вольную на десять дней, а Раевский каким-то образом уговорил Пушкина навестить в Бендерах семью полицмейстера Бароцци. На следующее утро мы выехали: Александр Сергеевич вместе с майором в карете, а я – верхом на арендованной лошади, к которой привык, потому что частенько пользовался ею для конных прогулок.

Пушкин был хмур и, казалось, очень недоволен собой. О чем они толковали с Раевским по дороге, не знаю, но майору удалось улучшить его настроение. Мало того, едва объявившись в доме полицмейстера, он тут же признался, что намеревается писать поэму о дерзком бегстве разбойников из тюремного замка, почему и просит непременно замок этот ему показать.

Однако гостеприимные хозяева сперва пригласили нас отобедать, сказав, что к трапезе непременно пожалует и сам комендант крепости. Это решало дело, мы дождались пожилого и весьма добродушного Тимофея Ивановича Збиевского, тут же, еще до обеда, пригласившего нас к себе в крепость.

– На чашку, господа любезные, на чашку единую. Не обижайте старика.

– Берегитесь, – шепнула нам Евдокия Ивановна. – Он так называет пунш, который сам же и варит неизвестно из чего.

– Он понтирует? – спросил я, беспокоясь о задаче, решить которую был обязан.

– Только скажите, до утра не отпустит!

Я и сказал. Тимофей Иванович невероятно возбудился, что резко сократило время нашего пребывания за столом. Евдокия Ивановна была несколько обижена, а супруг ее, более похожий на углубленного в себя схимника, нежели на полицмейстера, напротив, даже не скрывал известного облегчения, что ли.

Одним словом, мы быстро перебрались в крепость, где комендант тотчас же занялся подготовкой к «чашке единой», о которой не переставал бормотать.

– А ром – не с желтком, а с белтком…

Почему-то он именно так говорил, помню: «С белтком…» Смешило это меня…

– Неплохо бы нам ознакомиться с замком, пока хозяин столь увлечен, – тихо сказал мне Раевский. – Оставим ему Пушкина для утешения и первых проб варева.

А Пушкин и так уже ходил хвостом за Тимофеем Ивановичем, слушая рассказы его о шведском лагере в бывшей Варнице, короле Карле XII и Мазепе, который, по слухам, там умер. Старик выдавал рассказы малыми порциями, связанными меж собой весьма замысловато, как, скажем, соленые огурцы с ванильным мороженым.