Борис Вараксин – Ложка дёгтя (страница 6)

Надо сказать, именно первое погружение доставляло Павлу Ивановичу наибольший дискомфорт. От осознания, что сейчас его верхняя половина окажется в холодной воде, становилось не по себе. Павел Иванович похлопывал мокрыми руками по плечам, грудной клетке и животу, пытаясь примирить свой организм с неизбежностью водной процедуры, но легче не становилось. Наконец, делал решающее усилие и отправлял-таки противящееся тело в малопригодную для него среду обитания.

Было непонятно, зачем он лезет в эту прозрачную жидкость, на середине едва доходящую до колен. Но каждый раз с упорством, достойным лучшего применения, насиловал свои естественные потребности, утешая себя тем, что это необходимо для здоровья. Каким образом достигался закаливающий эффект, было непонятно. Ничего, кроме посинения кожи, не обнаруживалось. Правда, и болезни обходили стороной, но не из-за купания же!

Всё это происходило с завидным постоянством, год за годом, с мая по сентябрь. Павел Иванович купался в сухую погоду и в дождь, в жару и в длительное похолодание. Всё отличие заключалось в длительности пребывания на берегу. Если было солнце, то под ним можно было и полежать часок-другой, если же тучи и ветрено – пребывание на берегу продолжалось считанные минуты. Но в любом случае водная процедура занимала не более двух минут. Большего организм не выдерживал.

Что же это за речка такая, купаться в которой могут только особо стойкие люди? Есть, есть такая. Весьма живописная, кстати.

Необходимо отметить: несмотря на все испытания, сопутствующие погружению, май Павел Иванович ждал с нетерпением. И пусть его заранее колотила дрожь, губы синели, а кожа покрывалась пупырышками, он знал: как только в саду засвищет соловей, его обязательно потянет на знакомый бережок. Там он разденется и, поругивая себя за безрассудство, спустится к воде, окунёт одну ногу, другую, изумится собственной храбрости и, пугая мелких рыбёшек, сойдёт в глубину – туда, где примерно по пояс. Небольшое усилие – и холодная вода сомкнётся над головой отчаянного купальщика. Ну, а дальше – как обычно: берег, прыжки для сугреву, энергичные размахивания руками и прочие телодвижения.

Говорят, в одну реку нельзя войти дважды. Как бы не так! Павел Иванович опровергает это утверждение год за годом. Конечно, можно сказать: это только кажется, что вода в реке всегда одинаковая. Но у Павла Ивановича на сей счёт своё, сугубо индивидуальное мнение. Прежде всего, в плане температуры.

Ёжик и верблюд

«Все называют меня верблюдом, даже ёжик. Мол, ни на что другое, как жевать колючки, я не способен. Но ведь сам-то он – типичная колючка, причём не маленькая. А я его не трогаю! Значит, никакой я не верблюд, а… Ну, скажем – корабль пустыни!»

Довольный найденным определением, верблюд усмехнулся. Не хотелось ему быть вечно жующей скотиной с минимальными жизненными потребностями. Этаким ходячим бурдюком. И жирафом, до которого медленно доходит, быть не хотелось. А вот на чистокровного арабского скакуна он согласился бы. Кого ещё так холят и лелеют? И никому не придёт в голову нагружать тонконогого красавца тюками с товаром и домашними пожитками. Хозяин скорей сам их понесёт, лишь бы не утруждать благородное животное. Но, видимо, гарцевать под парчовой попоной верблюду не суждено.

Между тем, ёжик посматривал в сторону тяжело груженого верблюда и недоумевал: как тот всё это понесёт? Он же не самосвал, в конце концов, не КамАЗ с прицепом. Впрочем, верблюд – он и в Африке верблюд. А коли так – грузи его до упора!

Ежу стало понятно, насколько благоволила к нему судьба, сделав его маленьким и шустрым. И насколько не повезло верблюду, вынужденному всю жизнь горбатиться за ведро воды перед долгим переходом через пустыню. Игольчатый пригляделся повнимательнее и заметил аппетитного вида слизняка, ползущего по травяному листу. Больше верблюд его не интересовал.

Двугорбый ещё немного повздыхал над своей незавидной судьбой, но потом вспомнил: у скакуна ведь жизнь тоже не сахар. Время от времени его так гонят вскачь, что не позавидуешь. А вот его, верблюда, никто никуда не гонит. Понимают: бесполезно, да и себе дороже. Так что, может, не всё так плохо?

Медленно встал и величавой поступью тронулся в путь. Всё-таки, он не столько верблюд, сколько корабль пустыни. Верблюды в зоопарке. Они ещё плюются в не в меру любопытных зрителей. Но это же некультурно! Корабль пустыни себе этого никогда не позволит. Влагу нужно экономить.

Назвался груздем

В кузове было не продохнуть, а представители грибного братства всё прибывали. Урожай в этом году выдался на славу и подосиновиков с маслятами было великое множество. А ещё подберёзовики, белые, рыжики, сыроежки… Куда девать всю эту прорву, было непонятно. Решили грузить в кузов, а там видно будет.

Грузовик уже стронулся с места, когда на обочине нарисовалась колонна груздей. Водитель заглушил мотор и замахал руками: в кузов! Что вызвало негативную реакцию у плотно спрессованной массы грибов, особенно у белых и подосиновиков:

– Они там что, с ума посходили? Ступить же некуда! И так кругом сплошные сыроежки. Какой от них прок? Труха одна. Суп из них не сваришь, на зиму не засушишь. То ли дело мы! Крепыши! Нас и на сковородку можно, и в суп. И если кого и грузить в кузов, так только нас одних. А остальных можно и выкинуть. В том числе, и маслят – скользких да прилипчивых. Но они хоть на засол годятся и их пребывание здесь ещё имеет какое-то логическое объяснение. Но грузди… Они же всех накроют своими широкими шляпами! И мы так и не увидим, куда нас везут! Нет, грузди нам не нужны!

Виновники всеобщего недовольства чувствовали нараставшее раздражение и конфликтовать с враждебной массой не хотели. Обратились к водителю грузовика:

– Может… Мы… Это… К тебе, в кабину… Потеснимся, утрамбуемся… А?

– Нет, братцы, не пойдёт. Вы же не лисички! Вот лисичек я бы с удовольствием. Лисички – это…

По лицу водителя расплылась мечтательная улыбка и грузди смущённо потупили очи. Но лезть в кузов по-прежнему не хотелось и они предложили:

– А если мы скажем, что мы лисички? Мы же похожие. Ну, немножко побольше, чуточку погрубей. Нас иногда даже путают…

– Нет, вы уже назвались груздями. Полезайте в кузов. В кабине вы без надобности. Дорога длинная, мало ли кто встретится по пути? Настоящие лисички, например. И куда я их посажу? Не ломайтесь, лезьте, куда сказали. И поживей!

Водитель нажал на стартер, двигатель завёлся и грузди нехотя полезли в кузов. Ступить там было некуда и они расположились прямо поверх голов ошеломлённых таким нахальством пассажиров. Но спорить было бессмысленно и бесчисленные подберёзовики и маслята покорно приняли на свои шляпки тяжёлую ношу. Хорошо ещё, грузди – не мухоморы. Мухоморы – это полный абзац! Хуже них только бледные поганки.

Запах денег

Юрий Петрович был обладателем удивительного, уникального таланта: невероятной, сверхъестественной чувствительностью к запахам, исходящим от денежных знаков. Принюхавшись, он мог практически безошибочно определить, кто последним держал купюру перед тем, как она к нему попала. Причём чем выше был номинал, тем проще было Юрию Петровичу. В этом свете совершенно естественным выглядел тот факт, что работе с тысячерублёвкой он всегда предпочитал работу с пятитысячной бумагой. Что же касается сторублёвок и прочей мелочи, то на этих платёжных средствах феноменальные способности Юрия Петровича заканчивались и он становился таким же, как все.

***

Эта пятитысячная банкнота сразу привлекла его внимание. Всё указывало на то, что последним её обладателем была дама, далеко не безразличная к своей внешности. А ряд косвенных факторов указывал на то, что она, ко всему прочему, была ещё и блондинкой, что особенно воодушевило Юрия Петровича, жгучего брюнета.

Но из чего он исходил в своих выводах, на что опирался? Помогало хорошее знание рынка косметических товаров, знакомство с сильными и слабыми сторонами различных производителей парфюмерии, их ориентировкой на пожелания той или иной группы потребителей. Например, не подлежал сомнению такой факт: вряд ли брюнетка воспользуется тональным кремом от Garnier, имея возможность приобрести аналогичный крем от Giorgio Armani. А здесь было именно так.

Высокое качество используемой косметики предполагало и высокий уровень благосостояния таинственной незнакомки, что не могло не радовать. Юрий Петрович рисовал в своём воображении прелестный образ и с каждым новым запахом, который ему удавалось распознать на обследуемой купюре, его уверенность в безошибочности своих суждений только возрастала. Например, подобной губной помадой могла пользоваться лишь женщина с ослепительной улыбкой, устоять перед которой не было никакой возможности. Что же касается лака для ногтей, то это был и вовсе сигнал бедствия для каждого уважающего себя мужчины.

Юрий Петрович ещё долго бы изучал заинтриговавшую его банкноту, но она была не одна. А раз так, следовало изучить и другую, номиналом в две тысячи рублей.

Здесь уже были совсем другие ощущения. И дело было даже не в цветовой гамме или рисунке, значительно уступавших своей изысканностью предыдущему платёжному средству, а в исходившей от банкноты поистине адской смеси запахов, поражавших своей дисгармоничностью и несуразностью. Один запах копчёной колбасы чего стоил! А ведь он ещё и смешивался с запахом машинного масла и тормозной жидкости! И вся эта жуткая какофония накладывалась на запах отвратительного кофе, что вызывало прямо-таки рвотный рефлекс. «Опять частник побеспредельничал! Ну, завёл ты автосервис, бабки вложил, причём немалые… Что ж ты со здоровьем-то своим делаешь? Это ж надо: протереть руки ветошью – и за бутерброд! А кофе… В нём и кофе-то нет! Ни зёрнышка! А как можно такими руками вести взаиморасчёты? Это же деньги! Они же потом какому-нибудь пианисту достанутся! И как тому быть после этого? Он ведь, если узнает, кто был его предшественником, все ноты перепутает! До диез от ля бемоль не отличит!»