Борис Царегородцев – Комфлота Бахирев (страница 46)

– Идут, – объявил командир подлодки, видя в перископ только лес мачт и дым над морем, – но пока еще очень далеко. Через полчаса будут в пределах выстрела.

– Но нам приказали караван не трогать, пока мы его не разведаем и не сообщим все подробности, – вставил старший офицер подлодки лейтенант Маслов.

– Вот то-то и оно, что нам его нельзя трогать. Ты вот глянь на него, там, судя по мачтам, есть довольно крупные суда, – ответил Китицын, уступая место Маслову.

Теперь Маслов начал рассматривать караван, который приблизился еще на несколько сот метров. Потом стал осматривать горизонт, и вдруг лейтенант впился в ручки перископа, наводя на какую-то цель, и принялся крутить рукоятку смены увеличения.

– Там в стороне идет «Гебен»! – взволнованно воскликнул Маслов.

Китицын вновь занял место у перископа. Да, там, мористей, прикрывая караван с севера, шел «Гебен». «Если мы сейчас же пойдем на перехват, то есть шанс попытаться его атаковать», – промелькнула мысль у Китицына. В нем сейчас боролось два человека – азартный охотник, видящий вожделенную добычу, которую ни в коем случае нельзя упустить, и исполнительный офицер, который вначале любой ценой должен выполнить полученный приказ, несмотря на свои желания.

Еще раз глянув на «Гебен», он сказал:

– Нам его не перехватить, он отклоняется на север, и у нас не хватит скорости, чтобы выйти на дистанцию выстрела.

Лодка вновь погрузилась на глубину, чтобы там переждать, пока корабли каравана приблизятся на расстояние, когда можно определить его состав. Через полчаса Китицын вновь всплыл на пару минут под перископ. На этот раз корабли были на удалении двадцати пяти кабельтовых, и их можно было идентифицировать, что и было выполнено. Караван шел пятью колоннами. В середине шли самые большие суда, прикрываясь более мелкими, шедшими в крайних колоннах. Углядев все, что надо, лодка опустилась глубже. Через сорок пять минут после того, когда последний транспортный корабль противника прошел мимо подводной лодки, она всплыла.

Кириенко стремительно вошел в кабинет, отодвигая впереди идущего с докладом Никишина. Мой адъютант что-то недовольно начал высказывать начальнику разведки, но тот оборвал его:

– Да помолчи, лейтенант, тут такое дело, а ты… Ваше превосходительство! Радиограмма от Китицына. Караван с войсками вышел в 6:40 из Босфора и насчитывает тридцать четыре судна водоизмещением от пятисот до трех тысяч тонн, среди них есть три особо крупных не менее семи тысяч тонн. В сопровождении почти все боеспособные корабли турок. В том числе линейный крейсер «Гебен», крейсер «Гамидие», семь эсминцев типа «Ядигар» и «Самсун» и три канонерские лодки. Скорость каравана не превышает семи узлов. Крейсера и два эсминца идут мористей на удалении пяти миль от каравана.

Я глянул на часы – 9:32. Караван в пути почти три часа, до Зонгулдака ему около суток идти, если Китицын правильно определил скорость. Нам же дотуда двенадцать часов не напрягаясь.

– Никишин! Срочно пригласи адмирала Новицкого и начальника штаба.

В этот раз я его не упущу, если он только не повернет назад, почуяв готовящуюся для него ловушку. Надо будет, я поставлю линкор поперек пролива, но его утоплю.

Через два часа оба линкора, каждый со своим сопровождением, вышли в море. Вначале мы несколько часов двигались вместе, двумя колоннами на расстоянии пары миль друг от друга. Через несколько часов наши пути разошлись. Адмирал Новицкий устремился к Босфору с приказом не допустить прорыва в пролив «Гебена». Я сам взял курс на точку между Босфором и Зонгулдаком, намереваясь перехватить «Гебен» там, если он вдруг повернет назад раньше времени. Синопский отряд также получил приказ идти к Зонгулдаку на перехват каравана. Все получили приказ полного радиомолчания до тех пор, пока не будет кем-то обнаружен и опознан «Гебен». Радио на кораблях работало только на прием.

Я находился на мостике «Марии» и, глядя на уходящий отряд Новицкого, думал: неужели сегодня все может закончиться, и тогда у нас будут полностью развязаны руки. После чего можно спокойно сосредоточиться на приготовлении десанта для захвата Босфора. Да помоги нам Бог в этом деле. Не дай вновь ускользнуть этому «пугалу», сколько он крови попил у нашего Адмиралтейства. Я должен его перехватить. Но, посмотрев на корабли Новицкого и почувствовав укол совести, подумал: «Мы должны перехватить».

Еще недавно два этих отряда кораблей шли вместе, и вот теперь каждый из них взял новый курс. Корабли постепенно расходились, увеличивая расстояние между собой. Пройдет еще какое-то время, и они не будут видеть друг друга. Пока никто не знал, к какому из этих отрядов будет благосклонна фортуна и позволит встретить то, зачем они сегодня вышли в море.

После того как Китицын выполнил приказ штаба флота, он считал себя свободным в принятии собственных решений.

– Я намерен атаковать караван судов противника, – объявил он своему экипажу. – Все, что от нас до этого требовалось, мы исполнили.

– А не лучше нам тут остаться, только занять позицию ближе к фарватеру и подождать возвращения «Гебена», – высказал свое мнение лейтенант Маслов.

– Я, возможно, так бы и поступил, но мы не знаем, когда повернет назад «Гебен», сегодня или завтра. Наше время патрулирования и так продлилось почти на сутки, и сюда на смену идет «Нерпа», а нам надо возвращаться в Севастополь. Кроме того, продукты у нас на исходе. И так последние два дня экипаж получает на четверть меньше положенного.

– Так «Нерпа» подойдет, попросим у них продуктов на пару дней.

– Тогда им самим до конца крейсерства не хватит продуктов, да я не уверен, что они будут с нами делиться, зная, что «Гебен» в море и есть шанс перехватить его при подходе к проливу. А мы постараемся до ночи догнать караван и атаковать его в сумерках, так как в светлое время сделать это нам не позволят корабли противника. А в сумерках или даже ночью, если будет луна, мы сможем атаковать одно из судов или корабль противника, после чего можно сразу возвращаться в Севастополь.

«Тюлень» в надводном положении преследовал турецкий конвой, но на приличном расстоянии, чтобы не быть замеченным. Китицын понимал, что дневная атака на хорошо охраняемый конвой невыполнима, потому и шел позади него на таком удалении, что только наблюдал верхушки мачт последних судов впереди идущего каравана. Он надеялся, как только начнет темнеть, увеличить ход и быстро нагнать противника. Но ближе к вечеру погода стала портиться, ветер начал крепчать, разводя крупную волну. Эти волны сдерживали подлодку, не давая ей идти полным ходом. Из-за того что вырезы в корпусе под торпедные аппараты Джевецкого были не заделаны, они-то способствовали большой заливаемости палубы и рубки. Вода фонтанами обрушивалась на подводников и через люк лилась внутрь. Поэтому люк в лодку приходилось постоянно держать полузакрытым, чтобы предотвратить попадание воды вовнутрь. А это затрудняло управлением лодкой. Особенно страдали те, кто сейчас находился наверху, их постоянно окатывало водой.

Да, неприятно находиться мокрым наверху, но не смертельно, так как это не север и не Балтика – а Черное море, да на дворе август. Так что преследование продолжалось. Китицын начал наращивать скорость, догоняя караван, так как через пару часов на море опустится первая тень приближающей ночи.

– Если погода еще хотя бы часа три продержится такой же, не испортится, то мы догоним караван.

– Как бы только нам волнение не помешало поразить цель с первой атаки, а чтобы повторить атаку, надо развернуться и использовать кормовые аппараты. На такой маневр нам может не хватить времени – или караван уйдет, или помешает эскорт. Вы все знаете, какая у нас циркуляция большая, – высказал опасения Маслов.

– Я предлагаю сблизиться до шести кабельтовах и из обоих орудий расстрелять атакованное нами судно, – предложил мичман Краузе – артиллерийский офицер на подводной лодке.

Здесь на Черном море главным оружием субмарин являлись орудия, а не торпеды, так как подводным лодкам частенько приходилось применять именно орудия. Целей на море, чтобы применить торпеды, было крайне мало, и они редко попадались во время крейсерских операций. А вот всякая мелочь в виде фелюг, баркасов и всевозможных парусных корыт, так их было предостаточно. А чтобы их потопить, надо-то всего пару снарядов из 75-мм пушки, но никак не торпеду.

Еще в марте Китицын приказал убрать все торпеды из аппаратов Джевецкого, так как они представляли большую опасность для своей лодки. В этом он сам убедился в одном из боевых походов к берегам Турции. В один из дней, когда «Тюлень» вел блокаду у Эрегли, его атаковал самолет, но лодка успела погрузиться до того, как аэроплан избавился от всего своего груза. Одна из бомб взорвалась рядом, лодку основательно тряхнуло, кое-где потекли сальники. Но не это так напугало подводников. Когда лодка вновь всплыла на поверхность, всем стало не по себе. При осмотре лодки на предмет еще каких-либо повреждений от последствий близкого разрыва бомбы обнаружилось, что в боевой части одной из торпед, которая находилась в аппарате Джевецкого, торчал осколок. Но видно, Бог все же есть на свете, и торпеда не детонировала и не отправила их всех к праотцам. Это событие сильно подействовало на моральное состояние всего экипажа[3]. После этого Китицын категорически отказался принимать торпеды в наружные аппараты. Уже после моего вступления в командование флотом я приказом утвердил это решение. Но полного запрета не требовал, так как из своего опыта службы на Балтике знаю, что там наши подводники применяют эти аппараты. Но с каждым боевым походом все меньше и меньше, и всему виной их дефекты в конструкции и та же опасность при противодействии противника. Про зимнее время и говорить нечего. Кто желал, тот на свой риск брал торпеды в аппараты Джевецкого, но не полный комплект, а только половинный. Крайние аппараты были сняты, а потом во время плановых ремонтов заделаны и вырезы под них. Уже последующие подводные лодки вступали в строй без наружных аппаратов, но с четырьмя запасными торпедами внутри.