Борис Царегородцев – Адмирал «Коронат» (страница 50)
К концу года нашим войскам удалось отодвинуть немецкие войска от берега Рижского залива на семьдесят-сто верст и стабилизировать линию фронта, то есть закапаться с головой в землю и опоясаться колючей проволокой. Виндаву правда взять не удалось, но сумели закрепиться в каких-то десяти верстах по реке Вента, а на побережье дошли до озера Бушниеку, а это всего в шести верстах от города. После того как наша десантная операция увенчалась успехом и фронт отодвинулся от побережья, положение на острове Эзель улучшилось. После этого наше командование начало снимать воинские части с островов Моонзундского архипелага. С острова на материк был переброшен 1-й полк морской бригады, который ушел к Виндаве, заняв оборону южнее озера Бушниеку. Хотя 2-й и 3-й полки еще не были полностью укомплектованы, но опасаться, что противник предпримет нападение на острова, были ничтожны. Но начальник Моонзундской позиции контр-адмирал Белоголовый, видимо, находясь под впечатлением летних атак германского флота, считал, что немцы смогут по льду перейти с материка, прямо на полуостров Сворбе, так как Рижский залив замерз. Белоголовый просил адмирала Герасимова направить в Ирбенский пролив ледоколы, но опасения начальника Моонзундской позиции были напрасны. Путь от крайней точки на побережье где сейчас находится противник, до Сворбе, более шестидесяти верст. А такой путь по льду пролива могут совершить только русские солдаты, но, ни как не германские. Да им сейчас и не до захвата островов, когда наши солдаты вот-вот захватят Виндаву. На мысе Церель полным ходом шли строительные работы по установке двенадцатидюймовой береговой батареи. Пока решили устанавливать орудия на одиночных станках, а после войны перейти на башенное размещение орудий.
Обратно в Петербург мы вернулись во второй половине декабря. Мы. Это я и моя супруга Анастасия (Настенька). Теперь она законная жена мне. Венчание происходило, в Ростовском кафедральном соборе на Михайлов день, это было воскресенье, 21 ноября. Три праздника в один день — этот, мой день ангела, день Архистратига Михаила, ну и сама свадьба, это разве не праздник. Она приехала через месяц, как и было договорено, когда я заезжал к ней в Ревель перед поездкой на юг. Они приехали все вместе — старший брат и младшая сестра. Так что погуляли мы на славу, а через неделю родственничков посадили в поезд, завалив их дарами Земли Донской, а сами с молодой женой только через три недели поехали следом. Наш путь лежал в столицу.
Тут мы узнали неожиданную и приятную новость, приказом главнокомандующего армиями Северного фронта от 7.12.1915 моя Настенька награждена серебряной медалью с надписью «За усердие» для ношения на шее на Владимирской ленте. Её деяния на службе в морском госпитале не остались не замеченными или этим хотели польстить мне. Да нет, навряд ли. В этом мире награды пока давали только по заслугам, а не за глаза или за постельные утехи. А вот то, что моего шурина назначили врачом на «Петропавловск» это для меня была полная неожиданность.
За два месяца, что меня не было в Петербурге, случилось только три более или менее значимых события.
Первое — Николай II объявил о создании нового комитета, где будет сосредоточена вся власть в стране, и гражданская и военная, но только на время войны. И этот комитет называется — Государственный Комитет по Обороне и Труду. В государственной думе поднялся визг на этот шаг царя, на что Николай II пообещал, если они не заткнутся и не начнут заниматься делом, которое будет направлено на борьбу с внешним противником, то всех разгонит. Этот же комитет принял и утвердил закон о выделении земельных участков в собственность солдатам фронтовикам. Второе — На Путиловском шла сборка нескольких опытных бронеходов. Третье — Прошли успешные испытания опытных образцов стрелкового оружия; автоматов Фёдорова и ручного пулемета на его конструкции, самозарядного карабина на базе пистолета С-96 «Маузер», 82-мм миномёта полковника Мигуры, и мин к нему придуманных штабс-капитаном Дьяконовым.
Первые два дня по приезду я находился дома и занимался только обустройством домашнего очага. Оказывается, столько же всякого барахла нужно в дом в этом времени, это всё в моём времени давно уже вышло из употребления и забыто. После того как основные дела по дому уже могли обойтись без меня, я занялся проталкиванием своих прожектов. И опять начались походы по заводам и верфям, по кабинетам всяких комитетов. Но придя домой, вся усталость сразу пропадала, я чувствовал себя самым счастливым человеком во вселенной, особенно это проявлялось после продолжительных ласк в постели. (Да это тело ещё кое-что умело, Бахирев посему видно поддерживал его в рабочем состоянии, да и я кое-чего взял из арсенала двадцать первого века) Этим вечером на меня что-то нашло. Сижу в кресле напротив Настеньки и наблюдаю за ней, как она расчесывала свои длинные и густые каштановые волосы перед трюмо, готовясь ко сну. Да, в этот момент я чувствовал себя счастливым, но червячок где-то глубоко в подсознании всё же грыз меня. Моё восприятие окружающего мира, было взглядом тридцатипятилетнего мужчины или даже двадцатипятилетнего, но вот меня считали пятидесятилетним мужчиной, или около этого, что и являлось абсолютной правдой для всех, зная мой истинный год рождения. Но вот после неизвестных причин, которые начались после моего ранения, я немного помолодел и мне в данный момент больше сорока лет никто не давал. Это хорошо что омоложение на этом закончилось, а то я начал было уже расстраиваться по этому поводу, так как некоторые начали косо на меня смотреть. Но я им на их намёки, на счет моего омоложение выдвигал такую гипотезу, что вовремя моего тяжёлого ранения пуля повредила какую-то железу в моём организме. Зато теперь я надеялся, что ещё лет на двадцать-тридцать активной жизни со своей молодой женой меня хватит. И что я успею вырастить сына, если будет…. Нет, не так. Обязательно вырастить сына несмотря не на что, если даже вначале будут дочери. Настя, видя в зеркало, как я разглядываю её и не утерпела, спросила.
— Милый, почему ты каждый раз так на меня смотришь.
— А как я должен смотреть на свою жену, которую люблю до беспамятства, что готов нырнуть на дно океана или прыгнуть к звёздам.
— Вот только не надо делать безрассудных поступков, прыгнув океан, можно утонуть, а если к звёздам, то ноги поломать. Так что милый, люби меня безрассудно только с ума не сходи. Зеленоглазые наподобие как я — это сама нежность. Любим мы всегда искренне, горячо и отличаемся верностью тем, кого выбрали. Запомни это мой любимый и не сходи с ума.
Я вскочил с кресла, подхватил жену на руки и закружился с ней по комнате — Настенька, милая моя, ненаглядная, да я уже сошел с ума — говорил я ей.
Настя ойкнув, прижалась ко мне, и обхватив руками шею. Мы смотрели друг другу в глаза, просто слились взглядами. У неё взгляд какой-то призывно-возбуждающий, а мой наверно сладостно-предвкушающий.
— Настюша, твои зеленые глаза уже давно пленили мое сердце, так что я готов на всё…
Но она тут заботливо запричитала, покоясь на моих руках прильнув ко мне.
— Отпусти, отпусти меня, тебе же нельзя, отпусти, я тяжелая.
— Кто сказал, что ты тяжелая, ты как пушинка, лёгкая, и понёс её в спальню осуществлять свой замысел насчет сына. И правду она была сама нежность, я был не на седьмом небе, а на десятом, или двадцатом.
В эти же дни разразился политический скандал, в котором были замешаны будто бы некоторые члены царской семьи. Об этом везде шептались и передавали с каждым разом с всё обрастающими подробностями. Вот и моя Настя в один из вечеров начала мне пересказывать эти сплетни, кои она услышала от нашей соседки, жены подполковника Трифонова, так и оставшаяся в Петрограде, и не поехавшая к себе во Владимир.
— Мишинька, ты каждый день бываешь по делам в городе, видишься с разными людьми, разговариваешь с ними, а не слышал ли ты, что говорят о царской семье в народе?
— А что я должен был слышать, мое солнышко.
— Как так! Ты же вхож почти вовсе дома Петербурга, бываешь во многих министерствах и комитетах. И что никто ничего не говорит.
— Так я там бываю по делам, и мне некогда собирать всякие слухи и сплетни.
Настя надуло свои губки — вот так всегда, одна только работа и ни что ты не слышал.
— Так в чем же дело? Я и вправду ничего не знаю. Давай ты мне сейчас всё расскажешь, а я послушаю и скажу, что тут, правда, а что вымысел.
— Тогда давай садись по удобнее и слушай.
И моя Настюха стала рассказывать. Вначале я слушал в пол-уха, не придавая этой сплетне, должного внимания. Но чем дальше моя женушка рассказывал, я понимал, что и в правду, дело это более чем серьезно. А дело было вот в чем. Некто княгиня Васильчикова, у которой в родне многие княжеские фамилии и состоящая в родстве с Урусовыми, Волконскими, Мещерскими и другими. Фрейлина государыни императрицы. Когда началась война, она находилась на вилле в окрестностях Вены. Ей было запрещено отлучаться с виллы, где, впрочем, она принимала многочисленное общество австрийской аристократии. Так вот однажды её вызвал к себе великий герцог Гессенский и попросил отправиться в Петроград с письмами для императрицы и для царя. И чтобы она посоветовала царю заключить мир без промедления. Он говорил ей, что император Вильгельм готов пойти на очень выгодные для России условия. И как бы по секрету сказал, что даже, Англия вступила в соглашение с Берлином о заключении сепаратного мира. А восстановление мира между Германией и Россией необходимо для поддержания в Европе династического начала. И она самый лучшего посредник между Императорами Вильгельмом II и Николаем II. После этого Васильчикова так возгордилась собой, представив, что вот она примерит двух императоров и возвратит мир народам Европы. Но она просчиталась. Да, она добралась до Петербурга через нейтральную Швецию, и доставила письма. И эти письма попали к Императору, но вот вместо наград и почета её ждал арест и заключение. Когда он узнал содержание письма, воскликнул: