Борис Тараканов – Колесо в заброшенном парке (страница 52)

— Я уже не ребенок! Мне уже двенадцать.

— Пожилой человек, — констатировал доктор. — Как тебя зовут?

— Добр… Слава.

— Так вот, Слава. Ноге сейчас нужен щадящий режим. Наступать минимально. Компрессы охлаждающие ставить… И через неделю будешь бегать, как молодой олень в тенистой чаще леса.

— Но я не могу ждать неделю! — возразил «не ребенок», кольнув доктора взглядом.

— А я не могу привинтить тебе новую ступню, — Виктор Васильевич взъерошил пациенту и без того лохматую макушку. — Надеюсь, что твои э-э… спасители доставят тебя родителям в целости и сохранности.

Слава поморщился, но возражать не стал.

— Как мы его повезем? — спросил у Стаса Вовка. — Может, на такси? Но у меня вся наличность ушла на эти ноты…

— Ох уж эта твоя тяга к искусству, — проворчал Стас. — У меня денег тоже кот наплакал. Что будем делать?

— Ой! — мальчишка звонко хлопнул себя по коленке. — Митяй! Я совсем забыл. Он, наверное, меня у машины ждет — возле какого-то министерства.

— Какого еще министерства? — спросил Стас.

— Я не помню… Да, наверное, уехал уже. Он, кажется, торопился. А я без спросу ушел…

— Я попробую организовать машину, — вдруг сказал доктор. — Все-таки, случай… экстраординарный, длинно выражаясь.

Он принялся тыкать в кнопки вмонтированного в стол селектора и зычно орать: «Алло! Гараж!» Мальчишка вздрогнул. Этот бородатый эскулап был похож отнюдь не на служителя «рюмки со змеей», а на капитана средних размеров судна, дающего нагоняй машинному отделению. Через несколько минут ведомственная карета «скорой помощи» уже мчалась по Москве. Водитель даже включил маячки и утробно завывающий на все лады спецсигнал: «Так веселее!»

— Молодчина врач, правда? — сказал Вовка.

— Настоящий профи, — ответил Стас. — Люблю таких… Ну что, пострадавший, — обратился он к мальчику, — жить будем?

— А то… — ответил новый знакомый и взглянул на Стаса уже без тревоги. Потом смущенно добавил. — Это… Спасибо вам большое.

— Да перестань ты, не за что… — Стас, казалось, смутился. — Давай лучше подумаем, что родителям сказать. Не описывать же ДТП — с ума сойдут.

Пацаненок заметно прихмурел.

— Мама точно сойдет… Ругаться будет.

— А папа? — спросил Вовка. — Неужели не заступится?

— А папа с нами не живет… — мальчишка опустил глаза.

Стас зыркнул на Вовку. Тот развел руками, мол, откуда я знал. Потом мягко произнес:

— Славик, прости Бога ради. Я не знал. Хотя мог бы и сдержаться. На всякий случай.

Мальчишка внимательно посмотрел на него.

— Ничего… Мы с мамой привыкли.

— Что случилось?! — выдохнула еще молодая усталая женщина, увидев на пороге своей квартиры двух мужчин, один из которых держал на руках ее сына.

Она была страшно удивлена и порядком напугана одновременно. Тем более что на дежурное «кто там?» Славка ответил из-за двери привычное: «Ма-а, это я». Не ведая печали, она открыла дверь, а тут такая картина.

— Кто вы?

— Мы… из Федеральной службы безопасности, — неожиданно для себя сообщил Стас. Вовка вытаращил глаза, а женщина чуть не упала в обморок.

— Удостоверение у меня в кармане рубашки… Вов, достань, будь другом, а то у меня руки ребенком заняты.

— Я не ребе… — мальчишка пытался затянуть уже известную песню.

— Что случилось? — перебила его мама, то бледнея, то краснея.

— Ма, да ничего… Я ногу подвернул, а они меня привезли.

— Что у него с ногой? — она начала ощупывать плотно забинтованную ступню.

— Вы только не волнуйтесь… — сказал Вовка.

— Всего лишь растяжение, — продолжил Стас. — Перелома нет.

— Да проходите же наконец! — она отстранилась от дверного проема.

Стас вошел, осмотрелся, решительно шагнул в большую комнату и усадил мальчишку на софу. Следом вошли мама и Вовка.

— Господи, вот наказание-то… А ну рассказывай, где ногу подвернул! И что это за ночные прогулки?

— Ну, я это… шел. Поскользнулся…

— Упал, очнулся — гипс? Я тебе покажу, как матери врать! — она всхлипнула.

— Да вы не волнуйтесь, — повторил Вовка, незаметно показав мальчишке кулак. — Действительно, поскользнулся на Кузнецком мосту. А тут мы проходили мимо и загнали в поликлинику. Там рентген сделали, сказали, что все в порядке, просто надо немного подождать. Не бросать же его было…

Через некоторое время все сидели на кухне, пили чай, намазывая на хлеб масло и вкуснейшее клубничное варенье: «Сама варила!» Познакомились. Маму Славки звали Татьяна Владимировна. Сам герой дня прискакал из комнаты на одной ноге и плюхнулся на табуретку.

— Уж и не знаю, как вас благодарить… Волнуюсь за него страшно. Без отца ведь растет, сами понимаете… И дома не удержишь — тринадцатый год парню. И чего тебя, скажи на милость, за город потащило! А?

— Он у вас молодец, — сказал Стас. — Геройски все вытерпел.

И подмигнул мальчику. Тот подмигнул в ответ и потянулся за седьмым по счету куском хлеба, чтобы обильно сдобрить его маслом и вареньем. При этом он опасливо покосился на маму — а ну как не разрешит! Она покачала головой.

— Добрыня, ты меня в могилу вгонишь.

— Добрыня? Ну и имечко… — Стас повернулся к мальчишке. — А ведь Славкой назвался, прохиндей!

— Слава — это от Доброслава. Так его зовут. Ну, а я этого оболтуса называю Добрыней.

Она ласково погладила сына по голове.

— Как учится? — зачем-то спросил Стас.

— Да ни шатко, ни валко, — сказала Татьяна Владимировна. — У него в классе отличников совсем мало.

— Бедность — не порок, — жуя сказал Вовка.

— Беда мне с ним… У Добрыни столько троек за год — по истории, по географии. А мог бы все на твердую четверку сдать.

— Троечники тоже люди! — подал голос Добрыня.

— Вот я тебя сейчас тапкой! — Татьяна Владимировна сделала вид, что снимает стоптанную тапочку.

— Меня нельзя бить, я раненый! — шумно возразил сын. — Подумаешь, география. Это наука для извозчиков!

Стас и Вовка обалдело переглянулись, а Татьяна Владимировна, похоже, впала в легкий шок.

— Кто тебе это сказал? — тихо спросила она.

— Фонвизин! — с видом матерого литературоведа ответил Добрыня, хватая со стола очередной кусок хлеба с маслом и вареньем.

— Так он это лично тебе сказал? — с улыбкой поинтересовался Вовка.

— Нет, нашей училке по литературе. В какой-то повести, что ли. Называется вроде как «Отморозок». Или еще как-то… Там парень такой… недоделанный.

— Недоросль! — с досадой уронила Татьяна Владимировна. Было непонятно, к кому это слово больше относилось — к бессмертному творению Фонвизина или к непутевому чаду. — Постыдился бы! Вспомни, что ты в сочинении написал, горе мое!

— А чё! — насупился Добрыня. — Ну перепутал маленько…