Борис Сопельняк – Рядовой Рекс (страница 35)
– В сороковом?
– В сороковом.
– Да, славяне, за такое зрелище полжизни отдать не жалко. Если бы нынешний салют увидел кто-нибудь из наших ребят, а потом рассказал… Но все они здесь, а салют там. Стоп! – загорелся вдруг Громов. – У меня идея! Завтра же напишу матери и попрошу рассказать о салюте.
– Я тоже! – вскочил Ларин. – А потом из их рассказов составим общую картину.
– Кому бы еще? – напряженно вспоминал Громов. – Некому. Все друзья на фронте.
– А что! – оживился Васильев. – Неплохая идея. А вообще-то, братцы, весь этот огонь и грохот нужен тыловикам, мы этим сыты по горло. Если честно, для меня лучший салют – тишина. Вот как сейчас.
– Да брось ты, – фыркнул Громов. – Тишина. Скажи еще: кабинет, кресло, книжные полки.
– А что, и кабинет неплохо, и книжные полки…
– После войны! Зарубите себе на носу, капитан Васильев: все это – после войны. А сейчас – и огонь, и грохот… До Берлина еще далеко.
– Да-а, далековато. Но мы дойдем! – неожиданно грохнул кулаком по столу Васильев.
– Дойдем! – согласно кивнул Громов. – За победу! – поднял он стакан. – За салют в Берлине!
Глава XIX
Прав был Громов, когда говорил, что все их ребята здесь, а салют – там. При этом он имел в виду прежде всего свою роту, свой полк, свою дивизию, своих фронтовых друзей. Люди, в честь которых Москва салютовала двенадцатью артиллерийскими залпами, не могли видеть даже отблеска этого грандиозного фейерверка – все они были в блиндажах, окопах и землянках, порой на расстоянии броска гранаты от врага. Все, кроме одного, израненного, измученного, чуть живого.
Он лежал на нижней полке зеленоватого вагона довоенного образца, старался не стонать, когда машинист резко тормозил и так же резко бросал паровоз вперед, когда вагон швыряло на стрелках, но не удержался и закричал: «Воздух!», когда многоцветное зарево в полнеба величиной озарило медленно густеющую темноту летней ночи. Коротко, но почему-то не тревожно, а ликующе загудел паровоз! Ему вторили другие – и встречные, и те, что стояли на запасных путях. Началась такая какофония, а в небе полоскались такие немыслимо прекрасные зарницы, что все раненые потянулись к окнам.
– Что такое? Почему не останавливаемся?
– Почему молчат зенитчики?
– Не молчат. Слышите, какая канонада…
– Где мы?
– Люди-и-и! – радостно закричал кто-то. – Да ведь это же Москва!
– Как Москва?
– Не может быть!
– Что здесь может так сильно гореть?
– Когда в Сталинграде горела нефть, по ночам тоже было светло.
– Неужели бомбили Москву? Неужели прорвались?
– Да ты что?! Сейчас же не сорок первый.
– Тихо вы, паникеры! Ничего нигде не горит. Это салют!
– Какой салют?
– Не может быть!
– Точно, салют!
– Сестричка! Доктор! – кричали раненые. – Что происходит?
– Салют, – не веря глазам, отвечали сгрудившиеся у открытых дверей вагона медики.
– А как же затемнение? Ведь налетят «юнкерсы».
– Значит, не налетят. Значит, руки коротки. Значит, пришел на нашу улицу праздник!
И тут в вагон вошел профессор Дроздов.
– Товарищи! – ликующе начал он. – То, что мы видим, – салют! Салют из ста двадцати четырех орудий в честь освободителей Орла и Белгорода. Все вы сражались в тех местах. Так что этот салют – в вашу честь! Ура, товарищи!
Что тут началось! Вагон-то был женский, поэтому вместо бодрого «ура» то тут, то там послышались всхлипы. Потом они перешли в громкий плач, который подхватили даже тяжелораненые. Профессор счел за благо ретироваться в мужской вагон.
Не отставала от своих соседок и Маша. В душе все пело, ее захлестывала радость, а из глаз почему-то лились слезы. К ней подсела прискакавшая на одной ноге девушка из соседнего купе.
– Все, девчонки! Все! Теперь будем жить! – сияла она.
– Будем! – подхватила блондинка с верхней полки, возбужденно размахивая культей оторванной руки. – Так будем жить, что всем чертям тошно станет!
– Не тошно, а завидно.
– Тошно от зависти! – рубанула культей блондинка.
– Я себе платье куплю. Батистовое, – робко заметила худышка с перебинтованной крест-накрест грудью. – И – на танцы!
– Точно, на танцы! – неожиданно для себя подхватила Маша.
– На танцы?! С твоим-то пузом?! Ну, ты, Машка, даешь! – захохотала девушка с костылями. – Кто тебя пригласит? У меня и то шансов больше. А что, сделаю хорошенький протезик, заявлюсь на танцплощадку, дождусь, когда объявят дамское танго, и приглашу самого кудрявенького, – чуть побледнев, продолжала она. – Я кудрявеньких люблю. Пусть только откажет!
– Тебе? Да кто тебе откажет?! – выкрикнула Маша.
– Главное – ты не отказывай, – хохотнула блондинка сверху. – Всегда будь готова! И по первому требованию отстегивай протезик.
– Лишь бы требовали. А за мной дело не станет! – задорно закончила хозяйка костылей.
Девчата развеселились, посыпались солоноватые шуточки, кто-то запел… Так и вкатил санитарный поезд под своды Курского вокзала. Встречавшие его по долгу службы люди в белых халатах были немало удивлены, видя неподдельное веселье и радость на лицах изувеченных войной женщин.
Маше вдруг стало грустно. Она вспомнила, что Москва – родной город Виктора, здесь живет его мать, и неплохо бы ее разыскать…
«Стоп! – неожиданно по-громовски оборвала она себя. – Во-первых, я не знаю адреса. А во-вторых, кто я ей такая? “Мало ли вас, – скажет, – пэпэже! Если каждая начнет приносить в подоле внуков, что мне, старой, с ними делать?”»
И снова Маша сказала себе: «Стоп! С чего это я взяла, что она скажет именно так? – думала она. – Насчет подола – это не ее, а мои слова. А откуда они взялись?»
Маша подумала и поняла – все от страха.
«Так-то вот, – говорила она себе. – Не боялась ни “тигров”, ни “пантер”, а незнакомой старушки испугалась. А чего, собственно, бояться? Что я такого сделала? Полюбила ее сына. Что ж тут плохого? Ах да, – поморщилась Маша, – не побывала с ним в загсе. Ну и что?! – храбрилась она. – Разве дело в печатях? И в печатях! – противно зудело в мозгу. – Увы, и в печатях. В самом деле, кто я такая? Разведенка! Беременная покалеченная разведенка. Хорошо, если сохранят ногу. А если ампутация? А если пострадал ребенок? А если он родится ненормальным? А если…»
От этих бесчисленных «если» Маше стало так тошно, что она разрыдалась. В госпитальной палате, где она к этому времени находилась, лежало еще шесть раненых девушек. Они сюда попали гораздо раньше, операции были позади, и теперь они лежали с сухими остановившимися глазами, стараясь не думать, что с ними будет, когда их выпишут из госпиталя. Плакать они разучились, да и слез уже не осталось. А сколько подушек сменили нянечки, когда девушки сюда только-только попали, когда еще были полны надежд: вдруг глаза будут видеть, вдруг нога приживется, а рука вдруг отрастет. Теперь все надежды рухнули. Надо привыкать к новой жизни. К жизни? Да кому она нужна, такая жизнь! Ясно же, ни семьи не будет, ни детей. А что может быть для женщины страшнее!
Новенькая этого еще не понимает: ревет, как белуга, печалится, что не сможет ходить на танцы. Дуреха! Она же всех счастливее – у нее будет ребенок. Она его родит. В муках, но родит – и нет ничего слаще этих мук! Она его выкормит. Господи, чего бы они ни отдали, чтобы ощутить налитую молоком грудь, чтобы почувствовать на соске детские губы! А потом он начнет ползать, ходить… А его смех! Какое это несказанное счастье – услышать беззаботно-заразительный смех своего ребенка!
Нет, определенно, эта Машка – набитая дура. Впереди у нее столько счастья, а она опять ревет. Ходячие сползали с кроватей, ковыляли к ее постели, ругали распоследними словами, подсовывали что-нибудь вкусненькое. Маша заливалась пуще прежнего, а соседки ворчливо замечали, что гостинцы не ей, а ребенку, чтобы не родился таким же доходягой и нытиком, как дуреха-мать.
Об отце деликатно помалкивали. Все были фронтовички и прекрасно понимали, что это – запрещенная тема. Но однажды Маша, сама того не ожидая, кряхтя и охая, приподнялась в постели, подложила под спину подушку, уселась на кровати и… попросила зеркало. Все так и ахнули. А потом заулыбались.
– Ну, все! Будет жить.
– Отпустило бабоньку.
– А ведь есть примета: если женщина на сносях смотрится в зеркало, значит, родит девочку.
– Да ты что?! Не знала… А что, может, и верная примета. Куда женщине без зеркала?
– Сама-то кого хочешь?
– Заказывали парня, – густо покраснела Маша.
– Ну, если хорошо старались, будет парень.
– Когда им было стараться! Миловались-то, поди, между атаками да артналетами.