Борис Сопельняк – Рядовой Рекс (страница 22)
– Пропустить через себя. Пехоту отсечь. Бить короткими очередями и прицельно.
Но танки до первой траншеи не дошли. Из-за леса ударили «катюши» и накрыли атакующую волну. Немцы отошли, перестроились и навалились на фланг. Там их встретили артиллеристы. Танки бестолково метались по полю, но пехота упорно шла вперед, прямо на взвод лейтенанта Ларина.
«Очень хорошо», – подумал он и крутанул ручку телефона.
– «Трубочист»! – позвал он. – «Трубочист»! На меня наступает до двух батальонов пехоты. Идут в три цепи. Надо согнать в кучу. Прошу огня в их тыл и на фланги.
Через минуту минометная батарея открыла огонь.
– Хорошо, – радовался Ларин. – Очень хорошо. Стадо сбивается в кучу. Пулеметы. Дистанция двести. Огонь!
Что тут началось! Передние падали, на них напирали задние, пытались обойти, но по флангам били минометы.
– Вперед бы! В контратаку! – жарко шептал Седых.
– Спокойно, старшина, спокойно. Побеждать надо малой кровью. А в контратаке неизбежны потери, – ответил ему Ларин.
– Зря, лейтенант! Ей-богу, зря! В рукопашную бы…
– Будет и рукопашная! Все будет!
Ларин оказался прав. За неделю боев его взвод отступал, наступал, снова отступал и в конце концов оказался в той самой траншее, где принял первый бой. К этому времени взвод заметно поредел. Лейтенант Ларин из щеголеватого выпускника училища превратился в обугленного, обожженного, битого и мятого командира взвода с одним погоном, забинтованной головой и… неожиданно отросшими усами.
Ночью пришел приказ пробиться на сахарный завод: его развалины могут стать отличным узлом обороны. Немцы выбили оттуда наших поздним вечером и потому закрепиться как следует не успели.
– Пополнить боекомплект! – приказал Ларин. – Побольше гранат. Не забудьте бутылки с зажигательной смесью. Да, и воды! На каждого – по три фляжки воды.
Седых побежал выполнять приказание, а Ларин пристроился у «летучей мыши», достал крохотное зеркальце, бритвенный прибор и начал тщательно подбривать усы.
«Интересное кино, – думал он. – Дергал, дергал – не росли, а забыл – и сразу полезли. Сфотографироваться бы и послать матери. Не узнает. “Ах, Игоречек! Что за манеры? Разве юноша, воспитанный на Флобере и Руссо, позволит себе такую дисгармонию?” Эх, муттер моя дорогая. Слышу твои возмущенные вопросы, слышу. Но я уже не Игоречек. Я – лейтенант Ларин, я – командир стрелкового взвода. И чтоб ты знала, у твоего сына самая дефицитная должность. Вакансий вагон, а претендентов… Комвзвода погибает первым, вот в чем дело. Он же впереди, и солдат поднимает в атаку он. Зато и уважение соответствующее, и почет. У меня медаль “За отвагу”. За неделю боев – медаль. Если так пойдет дальше, быть тебе матерью орденоносца. Все, мать, все! Поговорили – и ладно. Уже зовут. Не волнуйся, небольшая творческая командировка для изучения немецкого языка в непосредственном контакте с баварцами, саксонцами и прочей сволотой. Пардон, сорвалось! Адью, ауфвидерзеен, а точнее, как говорит мой старшина, покедова».
Мысленно поговорив с матерью, Ларин заметно повеселел. Тем временем вернулся Седых и доложил о готовности взвода к атаке.
– Ну вот, старшина, и сбылась ваша мечта, – сказал лейтенант. – Завод будем брать без единого выстрела. Так что предстоит рукопашная.
– Наконец-то! – хлопнул себя по бедрам Седых. – Сколько у меня было этих рукопашных, и все – нежненькие, чтобы ненароком не повредить фрицеву кожу, чтобы речь он, зараза, не потерял.
– Собирайте взвод, проверьте оружие, снаряжение. Пригнать все поплотнее. Не должно быть ни стука, ни звяка.
– Ясное дело, – не по-уставному ответил Седых. – Не первый год в разведке. А у нас – чем тише, тем надежнее.
– Вот-вот. Мы должны фашистам как бы присниться. Но так, чтобы они никогда не проснулись!
Когда бойцы расплывчатыми тенями поплыли к развалинам сахарного завода, Ларин начал самоедствовать: «Балда я, балда! Ну как можно идти на такое дело без саперов?! Одна паршивая мина испортит весь замысел. Взрыв переполошит немцев – и никакой внезапности. А поди-ка достань их в открытом бою: они за кирпичными стенами, а мы в чистом поле. Ну кретин!»
И вдруг что-то непонятное поднялось в душе лейтенанта, отшвырнуло все сомнения и бросило в голову колонны. Он почувствовал такую силу, такую уверенность в том, что сейчас в нем проснулось сверхъестественное чутье и он сможет провести взвод по любому минному полю. Ларин понимал, что в этой ситуации командир не имеет права быть впереди, ведь в случае его гибели сорвется вся операция, но какой-то лукавый черт шептал: «Трусишь, лейтенант? Боишься, ноженьку оторвет? А то и головка – в кусты? Эх ты, а еще о чести рассуждаешь, о совести без пятнышка».
Этот дьявол не раз искушал Ларина. Он был его антиподом, вторым «я», которое жило где-то в тайниках души и все время зудело и ныло, призывая Игоря смириться, выпустить это «я» наружу и жить по его законам, не расходуя понапрасну столько сил и нервов на то, чтобы казаться сильным и цельным. «Не казаться, а быть. Быть! – твердил себе Ларин. – А тебя, черт полосатый, я выжгу. Не знаю, как ты в меня забрался, но рано или поздно из души я тебя выжгу!»
Но пока бог спит, черт, как говорится, не дремлет. Это он заставил Игоря еще в курсантское время за одно лето научиться плавать и перемахнуть Волгу, это в споре с ним Ларин одолевал одну за другой свои слабости и, сам того не замечая, становился мужчиной. Мужчиной с большой буквы. В каждом из нас есть такой дьявол, каждого он искушает, показывая зазеркальный образ и призывая ему соответствовать. Ведь это так просто и, главное, нехлопотно – смириться со своими пороками и недостатками, потакать им и жить, как живется. Многие, ох многие поддаются этому искусу – и плывут, плывут, куда придется.
Но мир держится не на них. Мир держится на тех, кто без конца борется сам с собой – а на свете нет ничего труднее этой битвы, – кто вечно собой недоволен, кто всегда помнит, что душевный покой – удел душевнобольных. Борьба, только беспощадная борьба с дремучим зверем, сидящим в каждом, делает из нас человека.
В том, как иногда полезно доверяться самому себе, Ларин убедился довольно быстро. Его взвод благополучно дошел до развалин, выбил оттуда немцев и занял круговую оборону. Фашисты бросили на завод две роты мотоциклистов. Причем с тыла. Каково же было удивление Ларина, когда мотоциклы стали подрываться один за другим, когда фашистскую пехоту разнесли в клочья собственные мины.
А ведь немцы рассуждали правильно: русские не могли пройти по этому полю, не сняв мин, значит, атаковать можно спокойно.
Автоматчики Ларина, поеживаясь, наблюдали эту жуткую картину и с еще большим уважением поглядывали на командира. А он, девятнадцатилетний лейтенант, основательно испугавшись задним числом, лежал за грудой кирпичей и чуть не плакал, вспоминая безумный бросок по начиненному смертью полю.
Глава XIII
Два дня просидел Рекс в блиндаже доктора Васильева, а потом выбрался наружу. Его покачивало, кидало из стороны в сторону, в глазах – липкий туман. Нюх, правда, остался: запах крови Рекс чувствовал остро. Да и как не чувствовать, если под каждым деревом лежат наскоро перебинтованные, израненные люди. Одни ждали операции, другие – транспорта в тыл, третьи требовали отправить на передовую.
Больше всех возмущался немолодой старшина, чем-то знакомый Рексу. Он бродил от палатки к палатке и то кричал, то что-то клянчил, то грозил.
– Бумажку! – сипел он. – Дайте бумажку – и я уйду. Без бумажки нельзя: скажут, сбежал. А я никогда не бегал. И от фрица не бегал! Не бегал! Уволокли меня. Ваши санитары и уволокли. А мне надо в строй! У меня батарея бесхозная.
Наконец он наткнулся на Васильева.
– Товарищ капитан! – обрадовался он. – Ну вы-то меня знаете. Дайте бумажку, а?
– Зачем бумажку? На папиросу, – протянул доктор пачку «Беломора».
– Да не курю я, – досадливо поморщился старшина. – Бумажку на выписку. Здоровый я! Честное слово.
– Погоди, погоди, где-то я тебя действительно видел.
– У вашего друга капитана Громова. Помните, я щенят приносил, а вы лечили вот этого волкодава?
– Бывшего волкодава, – жалостливо покосился доктор на Рекса.
– И правда. Что это с ним?
– Тоскует. Хозяина, знаешь ли…
– Да ну?! Не может быть!
– Может. Он бросился под танк.
– Ох ты-ы… Тут шансов мало. Но есть. Есть! Его хоть нашли?
– Какое там, – махнул рукой Васильев.
– Эх вы! Надо искать. Не там искали, не там!
– Там. Саперы все видели. Они были рядом. Ладно, чего уж теперь. Ты-то с какой бедой?
– Да не с бедой я! Бумажка нужна. Контузило малость. Сутки пролежал – отпустило.
– Не тошнит? Не мутит? В ушах не звенит?
– У артиллеристов всегда звенит.
– Фамилия, имя, возраст, звание? – спросил Васильев, доставая блокнот.
– Старшина Губин. Иван Захарович. Сорока двух лет. Девятнадцатый артполк.
– Получай, Иван Захарович, справку и дуй к своей пушке. Дырявь их танки! Дырявь, потроши и жги!
– Есть, жечь! – молодцевато козырнул старшина. – А капитана Громова все же поищите. На войне всякое бывает. Я вон читал, один летчик без парашюта с тыщи метров сиганул – и ничего, жив-здоров, опять летает.
И тут появилась Маша. Она прибыла с передовой, сопровождая очередную партию раненых. Оборванная, с ссадиной на лбу и разбитыми коленками, она совсем не походила на ту хорошенькую женщину, какой была неделю назад. С Васильевым она виделась не раз, но все мельком. А тут ее прямо-таки бросило к доктору.