Борис Сопельняк – Багровая земля (сборник) (страница 58)

Они предупреждают, что будут считать эту ответственность безусловной при всех обстоятельствах и такой, от которой нельзя освободиться, свалив ее на какие-либо другие власти или лица».

– Крепкий документ, – с удовольствием пыхнул трубкой Сталин. – Если честно, от Черчилля я этого не ожидал. Уравнять в ответственности какого-нибудь зондерфюрера и Гиммлера, фельдфебеля и Кейтеля – это прекрасный ход! Никакой приказ не может быть оправданием дурного обращения с военнопленными. А немцы не могут не понимать, что сами вот-вот станут военнопленными и все их грехи вылезут наружу. Я подпишу этот документ.

Молотов вопрошающе поднял брови.

– Я помню о вашем предложении, – успокоил его Сталин. – Сейчас продиктую письмо, – нажал он на кнопку и вызвал стенографиста. – Пишите.

«Лично и секретно от Премьера Сталина Премьер-министру господину Уинстону Черчиллю.

Согласен с вами, что необходимо выпустить совместное предупреждение от имени трех правительств относительно безопасности военнопленных, находящихся в руках гитлеровского правительства. Текст предупреждения, полученный от Вас, не вызывает возражений. Благоволите сообщить, нужны ли подписи под предупреждением или не нужно подписей. Сообщите также о дне и часе опубликования».

Сталин отпустил стенографиста, прошелся по кабинету, постоял у карты, вернулся к столу… Он явно что-то обдумывал и никак не мог решиться. Наконец его осенило:

– Не кажется ли вам, товарищ Молотов, что опубликовать предупреждение – это полдела? Разве смогут немцы прочитать наши или английские газеты? Значит, надо сделать так, чтобы эти слова стали известны не только генералам, но и рядовым солдатам.

– Я понял, товарищ Сталин. Организуем. Мы отпечатаем предупреждение в виде листовок и разбросаем по всей Германии.

До чего же радостным, ярким и бесшабашным был конец апреля 1945 года! Еще продолжалась война, но все хорошо знали, что победа не за горами. Падали ворота концлагерей, дороги Европы были наводнены измученными, но счастливыми и улыбающимися людьми в полосатых костюмах. И никто из них не знал, что своим спасением они обязаны не только летчикам, танкистам, пехотинцам, но и миллионам листовок с подписями Сталина, Черчилля и Трумэна. За редким исключением, даже самые верные Гитлеру коменданты лагерей поняли, что дни режима сочтены и пора подумать о себе…

Как раз в эти дни из Ливерпуля отплывало английское судно «Гордость империи»: именно так перевели русские военнопленные выбитые на борту английские слова «Эмпайр Прайд».

Причал старинного порта этого прекрасного города расцвечен английскими и советскими флагами. Около судна множество горделивых стариков, аккуратненьких старушек, элегантных женщин и сытых, хорошо одетых ребятишек. У всех в руках флажки и пакеты с подарками. Почти не видно солдат и полиции.

Молчаливые колонны русских пленных протискиваются сквозь толпу. Одни явно навеселе, другие хмуры, третьих несут на носилках. Общение с провожающими действует благотворно: распрямляются от дружеских похлопываний спины, все светлее улыбки на лицах.

Но вот музыка умолкает и на импровизированную трибуну поднимаются генерал Ратов и полковник Файербрэйс.

– Дорогие советские друзья! – полковник старается перекрыть шум толпы. – Мы к вам привыкли. Мы вас полюбили. Мы вами гордимся. Но теперь, когда война закончилась, мы при всем желании не можем найти объяснения вашей задержки в Англии. Вас ждут родители, невесты, жены и дети. Свидетельство тому – горы писем, полученных нашей комиссией. Сегодня вас пришли провожать тысячи простых англичан, которые считают вас близкими друзьями. Мы будем вас помнить! Мы будем за вас молиться. И извините, коли что не так, – дрогнувшим голосом закончил Файербрэйс.

Потом к микрофону подошел генерал Ратов.

– Товарищи, – бодро начал он. – Через две недели вы будете в Одессе, а оттуда разъедетесь по домам. Родина ждет вас! Родина великодушна. И если кто-то чувствует за собой грехи, не скрывайте их: вас внимательно выслушают и, поверьте мне, простят. Впереди у вас много работы. Надо восстанавливать разрушенные города и села, поднимать из руин фабрики и заводы, распахивать и засевать нивы, поэтому в Союзе любая пара рук на счету. Не сомневаюсь, что каждый найдет дело по душе… В пути вас будет сопровождать мой заместитель, полковник Мирошниченко. Со всеми вопросами обращайтесь к нему. И еще. Среди вас немало больных – прошу отнестись к ним с особым вниманием. Счастливого пути!

Началась погрузка. Сначала подняли тех, кто лежал на носилках, потом потянулась цепочка женщин, следом за ними пристроились и мужчины. Погрузка проходила спокойно.

У кормы судна стоял Файербрэйс. Окружившая его группа англичан явно томилась проводами, но полковник не давал им расслабиться.

– Сколько больных? – уточнил он.

– Сто пятьдесят, – ответил стоящий рядом офицер. – Иначе говоря, каждый двадцатый.

– Много… У всех туберкулез?

– Так точно, сэр. Причем в открытой форме.

– Надо бы их изолировать.

– Мы так и сделали. Вторая палуба превращена в больничную палату.

– Напомните, чтобы в Одессе сделали основательную дезинфекцию. Не забывайте, что обратным рейсом поедут англичане, бельгийцы и французы.

– Разумеется, сэр.

– Кто их будет принимать?

– Два наших офицера: Джеймс Мартин и Джордж Юматов.

– Юматов? Он что, русский?

– Канадец русского происхождения.

– В пути среди русских пленных могут быть эксцессы. Передайте Мартину и Юматову, чтобы фиксировали каждый их шаг. Наши люди должны быть максимально предупредительны и не давать поводов для недовольства представителям советских властей. Если хоть одного англичанина не выпустят из Одессы, виноваты в этом будем мы.

А у носа корабля сгрудилась группа советских офицеров вокруг генерала Ратова.

– Как видите, моя идея сработала блестяще! – потирал руки Ратов. – Буянить на глазах английских стариков, женщин и детей наши горлопаны не посмеют. Да и Файербрэйс заработает немало очков: видите, как много фото– и кинооператоров. Завтра весь мир узнает о том, как тепло провожали союзников простые английские труженики. Политика! – хохотнул он. – А где полковник Мирошниченко?

– У трапа.

– Позвать!

Когда рослый, но рыхлый полковник подбежал к генералу и вскинул руку к козырьку, тот отвел его в сторону и строго спросил:

– Ну что, все идет по плану?

– Так точно, товарищ генерал! Создана целая сеть осведомителей во главе с бывшим майором Поляченко. У всех осведомителей рыльце в пушку, так что стараться будут изо всех сил.

– Очень хорошо. В пути надо выявить всех предателей и пособников. Таков приказ Москвы! Список передадите подполковнику Нурееву: в Одессе он поднимется на борт корабля. Вопросы есть?

– Никак нет.

– Счастливого пути, – пожал ему руку Ратов.

Непрерывная цепочка пленных все поднималась и поднималась на борт судна. У самого трапа произошла заминка. Стоящий рядом с матерью светлоглазый мальчик протянул одному из пленных кулек с едой и большую фаянсовую чашку. Пленный остановился. Взял чашку. Его затравленные глаза обрели смысл. Он благодарно улыбнулся и погладил мальчика по голове. Сзади напирали, подталкивали, а он стоял как вкопанный.

– И все-таки я вам не дамся! – торжествующе вдруг крикнул пленный. – Прощай, Катюша-а!

Одна из поднимающихся по трапу женщин резко обернулась на зов.

– Мишенька-а, не делай этого! – все поняла она. – Я люблю тебя, Миша-а! 

Но тот пригнулся, коротким ударом разбил об асфальт чашку и осколком полоснул себя по горлу. Кровь так и брызнула! На трапе раздался звериный вопль, и женщина рухнула без сознания. Она чуть не упала в воду, но подруги подхватили ее под руки и волоком подняли на палубу.

Дико закричали стоящие у трапа англичанки. Залитый кровью и до смерти напуганный мальчик бился в руках матери. Грозно гудела колонна пленных, споткнувшаяся о лежащего в луже крови Михаила.

– В больницу! Немедленно! – пробился к трапу Юматов.

– Ни в коем случае! – пробирался с другой стороны Мирошниченко. – На борт! Он в списках!

– Но он умрет! Истечет кровью.

– На судне должен быть врач.

– Мартин! – взмахнул рукой Юматов. – Хирург на борту есть?

– Есть, – ответил с палубы Мартин. – Но я не уверен, сможет ли он зашить горло.

– В больницу, этого человека надо немедленно в больницу! – кричал Юматов подошедшему Ратову.

– Никаких больниц, – холодно процедил генерал. – Сможете? – спросил он у спустившегося по трапу судового врача.

– Постараюсь, – осматривая Михаила, ответил тот. – Сонная артерия, к счастью, не задета. Думаю, у меня получится! – проснулся в нем профессионал.

– Тогда наверх! И побыстрее! – приказал Юматов подбежавшим санитарам.

Михаила уложили на носилки и потащили наверх.

– Не задерживайтесь, не задерживайтесь, – подгонял Мирошниченко топтавшихся у трапа пленных.

Но уплотнившаяся толпа лишь грозно гудела. Чтобы преодолеть барьер дымящейся крови, надо было сделать два шага по красной луже, всего два шага, но никто, ни один человек не посмел занести ногу над кровью Михаила.

– Мы не пойдем! – неслось из толпы.

– В Союзе нас ждет смерть!

– Пусть лучше расстреляют англичане!

– Да вы что, с ума сошли?! – орал на них Ратов. – Кому вы нужны? Какая смерть? Вас же везут не в немецкий концлагерь, а домой, на Родину!