Борис Сопельняк – Багровая земля (сборник) (страница 43)
– Ура-а! – разнеслось среди собравшихся у динамиков.
– Часы, портсигары и другие ценные вещи просим сдать охране, – продолжил голос из динамика. – Мыло и мочалки получите у входа.
– Ура-а! – снова грянули пленные и заспешили к кирпичному зданию, из трубы которого валил густой дым.
Майор Локридж облизнул пересохшие губы, раскурил сигару и плеснул из стоящей на столе бутылки:
– О’кэй! Пока – все по плану. Лейтенант, сколько у нас людей в немецкой форме?
– Две тысячи четыреста, – заглянул в блокнот лейтенант.
– А уже одетых в гражданское, из тех, что прибыли сегодня?
– Пятьсот пятьдесят.
– Надо сделать так, чтобы сразу после бани «немцы» и «гражданские» друг друга не видели. Поэтому обеспечьте выход из бани через заднюю дверь, а обед подайте в палатки.
– Есть! – козырнул лейтенант и побежал выполнять приказ.
А в бане – плеск воды, шум, возбужденная возня. В клубах пара множество изможденных, худых тел. Встречаются и крепыши. За тонкой стеной моются женщины.
Они тоже радостно возбуждены и обмениваются солоноватыми шутками с готовыми снести стену мужчинами.
В предбаннике – гора оставленной ими одежды – немецкие мундиры, добротные пиджаки, ситцевые платьица. Солдаты охраны сгребают все это и… заталкивают в жерло раскаленной печки, которая отапливает баню.
Предбанник. Вымывшиеся люди в полнейшем недоумении – их одежда бесследно исчезла. Из динамика снова льется музыка, на ее фоне знакомый голос картаво успокаивает:
– Дорогие друзья! И особенно – подруги! Не волнуйтесь и не беспокойтесь. Ваша одежда подлежит обработке в специальной жаровне – таково требование врачей.
Сейчас вам выдадут белье и верхнюю одежду английского образца. Кто хочет, может отказаться, но тогда на обед ему придется идти голышом… Друзья, а в палатках вас ждет не только обед, но и фронтовые сто грамм.
– Ура-а! – снова гремит предбанник.
– А мы что, рыжие?! – заголосили женщины. – Налейте и нам!
Шутя, толкаясь и подначивая друг друга, все начинают одинаково одеваться. И никто, ни один из этих умудренных жизнью людей не чувствует подвоха.
А майор Локридж на радостях наливает и себе, и двум офицерам:
– Все! Теперь они – из одной овчарни. Теперь сам Господь Бог не разберется, кто был за Гитлера, а кто за Сталина. Нам это все равно, наша задача – отправить их в Россию. А кто есть кто, в этом пусть разбирается мистер Берия… На сегодня все свободны. До завтра.
Из динамиков льется мелодия «Катюши». Как только музыка умолкает, раздается не по-русски картавый голос:
– Объявляется общее построение. Сегодня весь личный состав лагеря будет разбит на команды, каждая из которых получит наряд на работу. Вы знаете, что большинство английских мужчин сражается против нашего общего врага, поэтому нам нужна ваша помощь. Найдется дело и для женщин.
На большой зеленой лужайке, превращенной в плац – невообразимая толкотня и беготня. Одни строились по росту, другие по алфавиту, третьи по сроку пребывания в лагере. Наконец после энергичного вмешательства охраны образовалось какое-то подобие строя.
Распахнулась дверь, и в сопровождении офицеров появился майор Локридж. Удовлетворенно улыбаясь, он двинулся вдоль шеренги: люди вымыты, выбриты, причесаны, добротно одеты. И вдруг Локридж споткнулся и чуть не грохнулся наземь! Он остановился и в ужасе выпучил глаза!
На левом фланге, четко равняясь направо, замерла шеренга людей, одетых в одни кальсоны. Чуть дальше стояли женщины – без юбок. И те, и другие держались невозмутимо, лишь штанины кальсон и полы нижних рубашек полоскались на ветру.
– Что за маскарад?! – потеряв самообладание, сорвался на крик майор. – Кто позволил?!
– Разрешите доложить, – шагнул вперед уже знакомый ему седой человек. – Гвардии подполковник Ковров, – представился он. – Сожалею, что слишком поздно разгадали ваш маневр с мытьем и переодеванием, поэтому иного выхода, – приподнял он кальсоны, – у нас не было. Уничтожив нашу одежду, вы хотели уравнять нас с теми, кто, надев немецкую форму, стал врагом русского народа. Мы этого не допустим! Уж если мы не пошли на это в немецких концлагерях, где за отказ надеть форму расстреливали на месте, то тем более не пойдем на это в гостях у союзников.
– Вы… вы сошли с ума! Для нас вы все равны. Пусть с вами разбираются советские власти!
– Именно поэтому мы просим вернуть нашу одежду. В концлагерях характеристик не выдавали: кто-то боролся с немцами даже там, кто-то послушно работал, а кто-то и воевал на их стороне. Эти, – кивнул он на правый фланг, – постараются затеряться среди честных людей. Как мы докажем, что мы – не они? Иного доказательства, кроме одежды, у нас нет. Поэтому, чтобы отличаться от врагов народа, мы сняли штаны и, понимая, что поставили вас в затруднительное положение, написали официальный протест. Вот, просим передать его вышестоящему начальству, – протянул он вчетверо сложенный лист. – В письме – законное требование вернуть гражданскую одежду. Если оно не будет удовлетворено до первого сентября, мы будем считать себя вправе защищаться от холода теми средствами, которые сочтем нужными.
Майор Локридж взял письмо, скрипнул зубами, но, сдержавшись, изобразил некое подобие улыбки. Он махнул рукой, разрешая всем разойтись.
Ворвавшись в свой кабинет, Локридж схватил телефонную трубку, однако, набрав несколько цифр, задумался и положил трубку на рычаг.
– Обойдемся своими силами! – процедил он и вызвал лейтенанта. – Смит, – барабаня по столу, начал майор, – всем, кто без юбок и штанов, снизить рацион. В конце концов, они едят английский хлеб, а его и британцам-то не хватает.
Раннее дождливое утро. Майор Локридж вошел в кабинет и сорвал листок календаря.
На календаре – 1 сентября.
– Что бунтовщики? – спросил майор у Смита.
– Все то же, – пожал плечами Смит. – Сидят в палатках и поют.
– Пою-ют?! – изумился Локридж. – И о чем же они поют?
– Я не все понял, что-то про мороз.
– Про мороз? Про Санта-Клауса?.. Не рановато ли? Пойдемте-ка послушаем!
Накинув плащи, офицеры вышли под дождь и, обходя лужи, двинулись к палаткам. Низкое серое небо. Нудно барабанил дождь. Слышались хрупкие, переливчатые звуки балалайки и тихий хор, выводящий без слов берущую за душу мелодию.
Осторожно откинув полог, Смит и Локридж вошли в палатку. Их никто не заметил. Сгрудившись у самодельной печурки, люди пели – пели, не разжимая губ. Молоденький балалаечник, зажмурив глаза и уносясь в известные одному ему дали, туда, где стыло замер Енисей, а от колодца, будто белая лебедь, в снегах плыла девушка с коромыслом на плече, выводил широкую и плавную мелодию. На диво слаженный хор басовито, но очень мягко, не перекрывая серебряного звука струны, вторил этой мелодии. Вот балалаечник вскинул руку, мотив на полувздохе оборвался – хор, как бы споткнувшись, замер. Но в то же мгновенье балалаечник распахнул еще наполненные домашней синевой глаза, коротко кивнул, и хор снова повел тот же напев, но теперь – со словами. Те звучали едва-едва, шелестяще, просяще робко.
– Ой, мороз, моро-оз, – ломко вел чистый, хрустальный тенор.
– Не моро-озь меня-я, – подставил плечо мягкий, бархатистый бас.
– Не моро-озь меня-я, моего-о коня-я….
Балалаечник завершил куплет замысловатым тремоло и снова кивнул.
– Моего коня-я, белогривого-о, – пророкотали стриженые наголо баритоны.
– У меня жен-на-а, ох, ревнива-я-я! – ликующе сплелись и баритоны, и басы, и теноры.
А потом, словно изумившись этому открытию, хор замер, освободив место укорюще-нежному сопрано и подпирающему его восторженному тенору:
И вдруг, словно студено-бодрящий сибирский ветер сорвал с места палатку, – весь хор – хор, состоящий из людей, многие годы оторванных от дома, перенесших все мыслимые и немыслимые муки, но оставшихся верными своей земле, грянул с неведомой англичанам удалью:
На доверчивом шепоте замерла струна. Кто-то всхлипнул. Кто-то зарыдал. А подполковник Ковров коротко бросил:
– Ну, вот… Как будто дома побывали.
Англичане, так и не замеченные увлеченными песней людьми, выскользнули из палатки.
– Хорошая песня… – отряхиваясь у входа в комендатуру, глубокомысленно заметил Локридж. – Лошадей я тоже люблю. И жена у меня ревнивая. Не такая уж красавица, но ревнивая. А у вас?
– Я не женат, – почему-то смутился Смит.
– Ладно. Успеете. Песни песнями, а теперь – общее построение! Хор должен стоять в полагающейся всем одежде. Готовность, – посмотрел он на часы, – через пятнадцать минут.
Ровно через четверть часа майор вышел из кабинета. На превратившейся в большую лужу лужайке топтались промокшие до костей бывшие русские пленные. Когда Локридж увидел, что некоторые из них в штанах и юбках, на его лице заиграла победоносная улыбка.