Борис Солоневич – Рука адмирала (страница 24)

Чепуха, да чепуха, Это просто враки: Молотками на печи Рыбу косят раки…

Митька широко раскрыл рот и выбивал мотив пальцами по зубам. Это на языке беспризорников называлось: быть «зубариком». На фоне этого «аккомпанимента» Ванька «выкомаривал»:

Жид селедку запрягал В царские монетки И по Сесесер скакал В виде пятилетки…

Пассажиры смеялись. А песенка лилась дальше:

А за ними во всю прыть, Тихими шагами Чека старалась переплыть Лагерь с кулаками… Чепуха, да чепуха, Это просто враки! Сталин едет на свинье, Ленин — на собаке…

И вдруг:

— Ты чего, сучья твоя душа, нарочито сурова прервал песню Митька, нашу родную советскую власть срамишь? А? В ГПУ, что ли, захотелось?

— А что ж ей в зубы глядеть то? — Огрызнулся Ванька. Я с ей в земельной программе не согласен!

— Как, как ты сказал? удивленно переспросил Митька. Да ты сам понимаешь ли слова энти? Сбрендил что ли? Какая же это зе-мель-на-я про-грам-ма?

— А очень даже просто: советская власть меня хотит в землю зарыть, а я ее. Вот и все… Гляди, вот даже собака, и та понимает: Эй, Шарик, дружок мой ненаглядный!..

Желтый хвостик приобрел вращательное движение, и умная мордочка поглядела на хозяина.

Ванька взял у дверей заранее приготовленную палочку.

— Ну, Шарик, ты у нас собачка ученая — политграмоту здорово знаешь. А ну ка, прыгни за Ленина.

Собачка охотно перепрыгнула через протянутую палочку.

— Молодец. Ты, видать, пролетарского звания — не буржуйка. Ну, а теперь — за Крупскую!

Шарик охотно перепрыгнул через выше поднятое препятствие.

— Молодец! Ну, а теперь прыгни, милок, за Сталина.

Палочка была опущена совсем низко. Но, тем не менее, Шарик не прыгал.

— Что ж ты, Шарик?.. Сукин сын. Сигай за Сталина!

Шарик повернулся спиной к палочке. Митька взял его за шею и хвост и повернул мордой к палочке. Но собака вырвалась из рук мальчика и забралась под скамью.

— Ишь ты? сказал, качая головой, Ванька. Это только, видать, стахановцы за Сталина сигают, а простая собачья душа не выносит…

Снова раздался смех. А мальчики запели:

Калина, малина Мы поймаем Сталина, В… ноздрю пороху набьем И Калинина убьем…

Вагон слушал с удовольствием. Улыбающиеся лица виднелись отовсюду. Видимо, концерт был — хоть куда. Понеслись и подзадоривания.

— А ну ка еще, ребятишечки!..

— Спойте еще что… Печальное! Беспризорники переглянулись.

— Ну, раз просят — давай нашу — «беспозорную»…

И опять тонкий печальный голосок начал:

Во саду, на рябине Песни пел соловей, А я, мальчик на чужбине, Позабыт от людей. Позабыт, позаброшен С молодых юных лет. Я родился сиротою, Счастья, доли мне нет.

В песне звучала жалоба этих маленьких человечков, словно они протягивали теперь свою боль и свой упрек взрослым людям, позволившим им дойти до такой жизни…

Ах, умру я, умру, Похоронят меня. И никто не узнает, Где могилка моя… И на ту на могилку Никто не придет… Только раннею весною Соловей пропоет…

Голосок Ваньки рыдал и звенел. И жалостью дрогнули сердца женщин, потупились бородатые лица мужчин, словно им всем стало стыдно за то, что на свете существуют такие вот грязные оборванные русские дети, без дома, без. крова, без семьи, кочующие по советской земле…

И когда замолкли звуки песни, и тонкая бледная рука Ваньки протянулась за подаянием — редко кто не положил в протянутую ладонь какой либо монеты, со сжавшимся сердцем вглядываясь в худое лицо мальчика-сироты…

Едва мальчики окончили обход пассажиров, как в другом конце вагона показались солдаты. Пожилой рабочий, увидев форму ГПУ, тороплива шепнул беспризорникам:

— Ну, ребятки, теперя смывайтесь быстрее. ГПУ идет… Проверка документов!