Борис Штерн – Эфиоп, или Последний из КГБ (страница 35)
— Кто меня возьмет?
— Ладно, не придуривайтесь.
— Ответ какой?
— Какой ответ?
— Отзыв на пароль.
— Отзовется как-нибудь, — ответил Пинский и тут же куда-то смылся.
Ну, конспираторы!
Гайдамака плюнул, обошел постамент и обнаружил по ту сторону позеленевшей от злости львицы какую-то темную небритую личность самой натуральной кавказской наружности (куда уж там еврею Пинскому!) с сумкой «Родригес» в правой руке и с синюшной чекистской татуировкой «щит и меч» на левом запястье.
Аж сердце заколотилось!
— Ну? — нетерпеливо спросил Родригес, пронзительно глядя в глаза Гайдамаке.
— Слово и дело, — боязливо произнес Гайдамака, хотя вроде был не из трусливых.
— Ну? — отозвался Родригес.
Хорош отзыв на пароль… Нет, не грузин… Вряд ли грузин… Чеченец!
— Я от Пинского.
— Ну?
— Что «ну»? Антилопа Гну! — взял себя в руки Гайдамака. — Давай «Таинственный остров»!
Родригес огляделся по сторонам. Гайдамака — тоже. Нигде никого и ничего вроде. Кроме одиночных прохожих в тумане на Дерибасовской. Нигде вроде не видно подозрительных личностей в штатском… Кроме промокшей похмельной очереди у Центрального гастронома на углу Преображенской и Дерибасовской, ожидающей утреннего явления народу бутылочного пива. К очереди уже пристроился чернокнижник Пинский — старательно делает вид, что стоит за пивом, а сам исподтишка наблюдает за конспиративной встречей под львицей.
— Пароль уже другой, — сказал Родригес.
— Ну, ребята, я вас уже не понимаю, — ответил Гайдамака. — Скажите мне другой пароль, и я его назову.
— «И Гоголя и Пушкина с базара понесут», — сказал Родригес.
— Не понесут, — ответил Гайдамака. — Не понесут! — убежденно повторил он.
— Правильно ответил, — согласился чеченец и строго спросил: — А знаешь, командир, сколько стоит таинственный остров?
— Знаю. Семь.
— Правильно, командир. Семь было позавчера. А со вчера — восемь с половиной.
— А что случилось? Риск на Жюль Верна повысился? — съязвил Гайдамака.
— Ты еще поговори — повысится до штуки. За лишние разговоры. Берешь или нет?
— Черт с тобой, давай! — вконец обозлился Гайдамака этакой обдираловке.
— Это другой разговор!
Обменялись: Гайдамака отдал Родригесу восемьдесят пять рублей, а Родригес Гайдамаке — увесистый пакет из сумки, замаскированный под почтовую бандероль.
— Не разворачивай, пока домой не придешь. И из дома не выноси! — строго приказал Родригес — Стой, куда пошел?… Не туда пошел! Тебе как было сказано?… Иди к Оперному и не оглядывайся!
Родригес направился в очередь за пивом к своему сообщнику Пинскому, а Гайдамака, пожимая, как говорится, в душе плечами от такой суровой конспирации с Жюль Верном, поплелся по лужам с бандеролью под мышкой к Оперному театру. Ему хотелось бутылочного пива. Хотелось подойти к Пинскому и спросить: кто крайний? Пива очень хотелось или вина — прочистить горло от этой сплошной мокроты.
Обошел мокрый Оперный театр, огляделся на углу Карла Маркса и Карла Либкнехта, выпил в подвале «У двух Карлов» стакан червоного молдавского портвейна. За ним в подвал никто не спускался, а из подвала никто не выходил. Потом забрел на мокрый Приморский бульвар. Хвостов и слежки вроде не обнаружил. Портвейн пошел не на пользу, голова разболелась. Присел на сухой край мокрой садовой скамьи под мокрым платаном у мокрой пушки времен французской осады Крыма рядом с мокрым памятником Пушкину и, предчувствуя, что эти клятые инородцы крепко его надули (не кирпич ли подсунули?), принялся разворачивать бандероль.
Что они тут наворочали?
ГЛАВА 9.
БАХЧИСАРАЙСКИЙ ФОНТАН
— Это тоже Пушкин писал? — удивился Гамилькар. Он хорошо знал пушкинского «Арапа», но этот отрывок не был ему знаком.
— Это неизвестный Пушкин. Это зашифрованные заметки к «Арапу Петра Великого», — сказал Нуразбеков. — Их расшифровал ваш знакомый Шкфорцопф и предположил, что вы являетесь потомком Ганнибала, как и Александр Пушкин, — значит, Пушкину парижский сын Ганнибала является дядей по дедушке. Значит, с Пушкиным вы прямые родственники.
— Я это всегда подозревал. Но где же остальные страницы?
— Где, где… — обрадовался капитан Нуразбеков. — В штабе у генерала Акимушкина. А вы как думали? Николай Николаевич взяли почитать, обращайтесь к нему.
— Но кто же такой Шкфорцопф? — спросил Гамилькар. — У меня нет знакомого с такой фамилией.
— Ну нет так нет. Шкфорцопф объяснил на допросе, что знаком с вами. Он немецкий — нет, германский! — орнитолог. Занимался, представьте себе, какими-то легендарными птицами — птица-pyx, гамаюн, купидон. Или германский шпион, выдававший себя за орнитолога. Мы его арестовали в Одессе на второй день войны, когда стало можно бить русских немцев. Ух, как я его бил! Но поговорим о другом. Значит, Петру Николаичу Врангелю нужна звероферма в Офире? Очень понятно. А господину африканцу нужен Бахчисарайский фонтан для дворца нгусе-негуса? За чем же дело стало? Следуйте за мной. Прошу!
Нуразбеков вывел арестованного во двор Бахчисарайской контрразведки, где не в пример офирскому двору негуса в тени под старой яблоней над еще неприбранным утренним трупом расстрелянного токаря вились не цеце, а безобидные навозные мухи; и вместо Бахчисарайского фонтана предъявил африканцу прямо у забора ржавеющую водонапорную колонку. Гамилькар удивился, он ожидал чего-то другого — элегантного, чистого, мраморного, а тут какой-то громадный ребристый пивной Кюхельбекер.
— Это и есть пушкинский Фонтан слез? — спросил он.
— Именно, именно: слез! «Младые девы в той стране преданье старины узнали, и мрачный памятник оне Фонтаном слез именовали», — продекламировал контрразведчик. — Еще не верите? Вот, взгляните на макушку: крест и луна. «В углу дворца уединенный. Над ним крестом осенена магометанская луна (СимвОл, конечно, дерзновенный, Незнанья жалкая вина)», — опять процитировал Нуразбеков и предложил: — Да вы качните, попробуйте! Небось во дворце вашего негуса такого чуда света не видели.
Гамилькар качнул ручку этого железного Кюхельбекера и не успел отпрыгнуть — толстая стремительная струя воды потоком полилась ему на клеши и на английские армейские ботинки. Гамилькар был вполне удовлетворен: фонтан как фонтан, только струей вниз. Более того, Бахчисарайский фонтан ему понравился тем, что с виду он был переносным и перевозным, в Офире таких не водилось. Хороший фонтан.
— Нельзя ли его купить? — спросил Гамилькар.
— Можно, — ответил Нуразбеков. Не нагибаясь, он почесал левой рукой правое колено, а правую руку протянул к Гамилькару. — Ваш перстенек… Позвольте полюбопытствовать…
Гамилькар сиял с указательного пальца золотой перстень с мутным лунным камнем.
— Дорогой, наверно? — спросил Нуразбеков.
— Золотой. Стоит денег.
— Презренный металл. Я про камешек.
— Лунный камень.
— С Луны, что ли?
— Нет. Обыкновенный реголит. Из Лунного ущелья в Эфиопии.
— Что же вправили, если обыкновенный?
— Это мой талисман. Достался от отца. От деда. От прадеда.
— И все они были Гамилькары. Кстати, у орнитолога Шкфорцопфа точно такой же камешек в перстне.
— Наверно, побывал в Лунном ущелье.