Борис Штерн – Эфиоп, или Последний из КГБ (страница 13)

Страница 2.

Ротмистр Нуразбеков сообщает о появлении в Южно-Российске предосудительных прокламаций эротического содержания (листовка под названием «ПИСЬМО-ЩАСТЕ»[sic! с ошибкой] прилагается), превосходно отпечатанных каким-то непонятным типографским способом. Листовки подписаны неизвестной доселе партией сексуалъ-демократов и имеют каббалистический шифр: С(ИМХА) БК(ВОД)Р Й(ОСЕФ) А(ЗАКЕН) З(ХРОНО) ЗЛ ОТ. В них описываются похождения в «Шурах-амурах» музыкальных фабрикантов Мыколы Бандуренко и Семэна Шафаревича и выброс оных со второго этажа вместе с белой пианиной пьяным борцом французской борьбы Гайдамакой и не менее пьяным писателем Куприным.

Эксперты предполагают, что вышеозначенные прокламации отпечатаны на станке новейшего гамбургского образца. По слухам, сей станок под названием «Суперсекстиум» являет собой механизм особо малых размеров (не более ножной швейной машины «Зингер») и способен к переносу двумя простолюдинами очень крепкого телосложения — ибо, по слухам, типография состоит из двух тяжелых чемоданов: чемодан, собственно, с печатным станком и фотографической линзой (как видно, имеется в виду процессор и монитор) и чемодан с оптическими типографскими шрифтами и приспособлениями (лазерный принтер). 10 пудов железа (160 кг). Ротмистр Нуразбеков покорнейше просит отправить его в Гамбург «за казенный кошт» с целью обнаружения и предотвращения попадания означенного «Суперсекстиума» в пределы Российской империи.

Второй ответ генерала Акимушкина менее категоричен — любые прокламации, пусть и неполитического содержания, дело серьезное. Но вместо того чтобы «разъезжать по гамбургам и венам», ротмистр Нуразбеков должен внимательно ознакомиться с донесениями филера Родригеса-Хаммурапина и уяснить своей башкой, что выброс Семэна Шафаревича и Мыколы Бандуренко со второго этажа заведения состоялся вечером 18-го числа сего месяца, а прокламацию с художественным описанием этого события Родригес содрал со стены этого же заведения утром 19-го. Понял? Где Гамбург и где Дерибасовская? «Хик Родос, хик сальта»,^{62} — цитирует полковник Акимушкин. Станок «Суперсекстиум» УЖЕ втащен в пределы империи двумя южно-российскими грузчиками и ЗДЕСЬ уже гонит эротическую крамолу. «Понял, дур-рак? Прыгай здесь!»

Еще немного о Нуразбекове. По-человечески жалко ротмистра. Неразборчивые почерк и фамилия навевают образ ковыряющего в носу татарина-меланхолика и никак не соответствуют его холерическому темпераменту. Ротмистра вскоре отстраняют от «Дела», понижают в чине и запускают козлом в огород на доходное место начальника военизированной охраны женской тюрьмы; но и здесь он не оправдывает доверия; буйная любовная жизнедеятельность среди покладистых тюремных марусек доводит его здоровье до дистрофического состояния, и к первой русской революции Нуразбеков превращается в обыкновенного полицейского филера, окончательно спивается и кончает жизнь то ли на паперти Успенского собора, то ли на перроне южно-российского вокзала. Не Нуразбекова ли первого поразила Маргаритка своей стрелой? Как бы там ни было, но Нуразбеков открыл «веселенький» список многочисленных жертв, пострадавших от ядовитых стрел, которыми предки Маргаритки в тьме тысячелетий пробивали дубленые кожи глупых австралопитеков, зинджаротропов и неандертальцев, заражая их любовной лихорадкой и постепенно выводя в люди.

{О решающем влиянии купидона на эволюцию хомо саниенса будет сказано в своем месте, если это место найдется; впрочем, можно сказать и здесь: все дело в симбиогенезе. «СИМБИОЗ, — объясняет Шкфорцопф, — (греч. symbiosis — совместная жизнь), форма совместного существования двух организмов разных видов. СИМБИОГЕНЕЗ — происхождение некоторых внутриклеточных структур в результате серии симбиозов. АНТАГОНИСТИЧЕСКИЙ СИМБИОЗ (паразитизм) — человек и глисты. МУТУАЛИСТИЧЕСКИЙ СИМБИОЗ (взаимовыгодный) — акула и прилипала, крокодил птычка-вертыхвостка. Поехали дальше, — говорит Шкфорцопф. — ЯД КУПИДОНА ЗАСТАВЛЯЛ ЕРЕКТУСА КРУГЛЫЙ ГОД ЗАНИМАТЬСЯ ЛЮБОВЬЮ. Именно купидон, а не „труд“, заставил человека выпрямиться и показаться во всей красе».]

Но листаем страницы.

В «Деле» хранятся донесения сексотов всех вышеперечисленных тайных полицейских организаций за девяносто лет.

Выделяются донесения дворника Родригеса, бляха № 3682, ассирийца, подметавшего Дерюжную улицу при всех режимах. (Название этой улицы произошло не от «дерюги», а от французской фамилии де'Рюг [de'Ryuge], — секретаря и друга самого де'Рибаса, по аналогии с известной Дерибасовской.) Родригес постоянно путал следы и менял агентурные имена (Акимзаде, Нуразбаев, Хаммурапин — это все он) — и вообще, прикидывался шлангом — мол, «стою, поливаю мостовую», — хотя все население Дерюжной, Боливарной и Мазарининской прекрасно знало, что он осведомитель охранки; Гайдамака даже написал о нем такие стишки на известный мотив:

Крутится-вертится дворник с метлой, Крутится-вертится по мостовой, Крутится-вертится, хочет узнать: Чья это лошадь успела…

Донесения дворника бляха № 3682 всегда выгодно отличались от донесений других филеров точностью и конкретностью, хотя случались и с ним какие-то галлюцинационные проколы — так, однажды Родригес сообщил, что видел над ночным городом под Луной летающего черного монаха, — но даже Родригес, по утрам подметавший ночной помет Черчилля и Маргаритки, неоднократно подвергавшийся их нападениям и уже обладавший иммунитетом к яду, не смог отличить экскременты купидонов от бродячего собачьего дерьма и в конце концов был убит стрелой Черчилля наповал, когда он со своим шлангом подобрался к «Суперсекстиуму»^{63} на слишком уж небезопасное расстояние.

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

САМКА ДЛЯ ЧЕРЧИЛЛЯ

Отличительная черта русского нрава есть веселое лукавство ума и живописный способ выражаться. Мы смешливый народ. Мы идем тяжелой дорогой, и если бы не посмеивались, что бы из нас было?

ГЛАВА 1

ПОСВЯЩЕНИЕ

Я вообще против посвящения чего бы то ни было живым людям.

Многоуважаемый Петр Ильич! Прошу Вашего разрешения посвятить Вам эту книгу.

ГЛАВА 2

И ВСЕ-ТАКИ ПОСВЯЩЕНИЕ

Никто, кроме жены Татьяны, не помогал автору писать «Эфиопа»; тех же, кто ему мешал, невозможно перечислить.

ГЛАВА 3

ПОТОМОК НЕГРОВ БЕЗОБРАЗНЫЙ,

Взращенный в дикой простоте,

Любви не ведая страданий,

Я нравлюсь юной красоте

Бесстыдным бешенством желаний,

С невольным пламенем ланит

Украдкой нимфа молодая,

Сама себя не понимая,

На фавна иногда глядит.

О, ужас, ужас!.. Какой ужас! Графиня Л. К. ответила африканцу «oui», как отвечают последние припортовые шлюхи, вроде ее севастопольской квартирной хозяйки Люськи Екатеринбург.

Графине стало совсем страшно и жарко после этого «oui». Яд купидона начал действовать. Она ускорила шаг, чуть ли не побежала, трясясь всем телом, спустилась грязными кривыми проулками к своему временному прибежищу, открыла калитку, взошла на крыльцо скособоченной беленой хаты, оглянулась, хотела захлопнуть дверь, но оставила дверь открытой. Нащупала на столе блюдце с оплавленной свечой и дрожащими пальцами зажгла огарок.

Морячка Люська — та самая припортовая шлендра, у которой графиня Л. К. все лето снимала комнату, а за осень еще не заплатила, — Люська вот уже вторую неделю не просыхала с матросней и солдатней где-то на Малаховом кургане и в домике почти не появлялась, а если иногда приходила днем, то отсыпалась в сарае за хатой. Черный шкипер вошел за графиней в холодную комнату и уселся на продавленный пружинный диван с кружевными салфетками. Комната была чистая, с неровным земляным полом и очень низкими кривыми окошками — чтобы в них заглянуть, надо было нагнуться; от стен исходил стойкий запах сырого развратного притона, похоже, что эта халупа в лучшие времена была местом встреч, сюда моряки приводили своих подружек и проституток. Кроме стола, двух стульев и дивана в комнате ничего не было, даже бумажной иконки. Вместо иконы в углу на стене, закрывая рваные обои с коричневыми следами раздавленных клопов, был наклеен вырезанный из «Нивы» портрет императрицы Марии Федоровны, а ниже — фотография Столыпина в белой морской форме. При желтом дрожащем свете свечи черный шкипер был почти невидим, лишь ярко светились, как у кота, желто-зеленые зрачки.

Графиня впервые находилась в одной комнате наедине с незнакомым мужчиной, да еще с таким мужчиной. («Она дрожала, как пламя свечи», — написал бы Пушкин о своей графине, но толстая графиня Л. К. дрожала, как толстый газовый факел из нефтяной скважины.) Она не знала, что ей делать. Впрочем, догадывалась. Как это делается, графиня тоже не знала, но понимала, чувствовала. Наверно, сейчас ей предстоит раздеться прямо при шкипере и совсем голой залезть к нему на колени под портреты убиенных императрицы и Столыпина. «Зачем ей этот позор? — спрашивала себя графиня и отвечала: — Затем, что от этого эфиопа ей нужно добиться всего лишь одного — обещания забрать ее на свой французский корабль и доставить во Францию». Больше графиня от него ничего не хотела, она хорошо понимала, что между обещанием и исполнением ей предстояло крепко потрудиться. Для того чтобы оказаться во Франции, ей сейчас нужно было раздеться и залезть на колени к негру. Это ужасало графиню.