Борис Шапталов – Заметки о литературе, и не только (страница 4)

Интересны интерпретации повести критиками, как показатель того, что могут понять люди о себе подобных (в данном случае о творениях писателей). Полный разнобой! Например, один известный писатель посчитал Зону метафорой Советского Союза, а «мясорубку» – репрессивной политикой властей. У него получилось, что Стругацкие сочинили нечто вроде агитки с фигой в кармане. Хорошо, что не этот Писатель пошел в Зону, а то она наградила б его… паранормальным явлением.

Тарковский же пошел в Зону вместе со Сталкером, Писателем и Ученым. И вернулся другим. Надломленным. Новой порции вдохновения он не получил. А дозу радиации – точно. И через несколько лет умер от рака. И ведь знал, чувствовал, что не надо ходить к «золотому шару». Еще по «Солярису» все понял. Но без страсти выйти за флажки, войти в запретное, не стал бы великим художником.

Лем, Стругацкие и Тарковский задолго до признания кризиса гуманизма уловили, что с этим гуманизмом что-то в непорядке и технический прогресс ситуацию не изменит. Червоточина находится внутри самого Человека, и поход в Зону за чудом не поможет. Чудеса будут, но не Чудо Преображения.

Пролетая над…, или художественная победа над здравым смыслом

Уж в который раз встречаю хвалебный отзыв о фильме «Пролетая над гнездом кукушки». И каждый раз вельми удивляюсь тому обстоятельству. Не высокой оценки художественным достоинствам кинокартины тут полный порядок, а ее содержательной части.

Пока не прочитал книгу Кизи, был уверен, что она написала пациентом психбольницы, отомстившим персоналу. И сильно был удивлен тем, что автор, вроде бы, сам был санитаром. Тогда непонятна та чепухенция, что он вложил в повесть о скорбном доме.

В студенческие годы мне сподобилось поработать санитаром в знаменитой Казанской психбольнице и потому порядки, как и контингент этих заведений, знаю не с чужих слов.

Книгу давно не перечитывал, и ныне у меня закралось подозрение – не тест ли это на здравый смысл? Или его отсутствие… Уж больно провокативен сюжет.

В психбольницу поступает бывалый уголовник, косящий под психбольного, чтобы не попасть в тюрьму. Там он почувствовал себя как в раю. Во-первых, кругом тихие, стукнутые пациенты, среди которых он почувствовал себя «бугром в яме». А охраняли не сердитые тюремщики, а вежливые санитары. Лишь медсестра портила настроение своими придирками, но на фоне тюремных распорядков (см. американские фильмы о нравах тюрем), это, конечно, сущая мелочь. Другой бы, по умнее, засел втихую и радовался, ведь нужно лишь глотать таблетки (и то не обязательно, можно сымитировать), а в остальное время спать, есть, играть в настольные игры, трепаться с придурками об их придурковатой жизни. Лепота. Но это если уголовник умный. Однако пришелец – дурак. Только не по психике, а по жизни. Потому постоянно попадает в тюрягу по мелочам – за драки в барах и прочее. И в палате, осмотревшись, он начал вести себя как в придорожном баре – конфликтовать по пустякам и подбивать к бунту других. Потому что он не просто дурак, а идейный (за что его, собственно, и полюбил западный либералитет).

Авторы фильма усиленно делают вид, что порядки в больнице «тоталитарные». Меня же удивил тамошний либерализм. Вожак легко вывел группу пациентов за пределы больницы, и они весело провели время на море. Правда, у одного начался припадок и он чуть не погиб, но зато беглецы вкусили воздух свободы. А потом Вожак сумел протащить в больницу девочек и обильную выпивку. И дело, наконец-то, закончилось летальным исходом. Но виноватой в этом представили медсестру. Видите ли, эта эсэсовка возмутилась нарушением порядка! М-да, представить, чтобы в Казанскую психбольницу пронесли спиртное и устроили с больными сабантуй, я не могу. А вот, что этого Вожака приструнили бы – наверняка. Ах ну да, у нас же тоталитарная страна.

Как бы вам объяснить, ребята и девчата, что психбольница – не место для свобод. Там больные. Причем не обычные температурники, чтобы устраивать детский праздник непослушания (хотя везде персонал требует распорядка). Показать бы вам, что такое шизофренический приступ. Это когда дядя вдруг слышит, что его зовут жена и дочь и хочет всего лишь выйти за пределы палаты пообщаться. А тут набрасываются два санитара и пытаются удержать. А у того от возмущения просыпается чудовищная сила, да такая, что приходится звать третьего санитара, а следом бежим дежурная сестра со шприцем… А на утро любящий муж и отец, которого накануне сдала жена, чтобы защитить себя и дочь от погрома, ничего не помнит и возмущается, что его привязали к кровати.

Фильм Милоша Формана – прекрасная иллюстрация того, как с помощью выразительных художественных средств можно черное выдать за белое. Но даже в этом случае нельзя поддаваться на уговоры и давать симпатичным уголовникам право на бузу. Ничего хорошего из этого не выйдет. Что же касается свобод как таковых… Мы их получили в 90-е годы, когда вожаки вырвались на свободу и сотворили из страны дурдом. (Вспоминается тут заодно знаменитая песня Высоцкого про «Канатчикову дачу»). И когда я слышу лукавые речи современных либералов насчет тотальной толерантности, то узнаю вкрадчивые речи Вожака из «Пролетая над гнездом дураков». Не свалиться бы туда. Или не пролететь фанерой мимо здравого смысла, как это уже с нами было…

P.S. По прошествии десятилетий (с 1975 г.) стал понятен энтузиазм либеральной общественности по поводу проповеди свобод уголовника в психлечебнице. Из всех возможных моделей «свобод» именно эта оказалась наиболее близкой менталитету либералов, и именно она успешно реализуется на современном Западе. Только больными предстают те, кто против гомосексуализма и безбашенной иммиграции. Их пугают «тоталитаризмом», а проводниками «свобод» являются вожаки в духе героя «Пролетая над гнездом…»

Война и Мир в душе Льва Толстого

Война и Мир – явная дихотомия, противопоставление и, одновременно, взаимосвязанная пара. Она составная часть более глобальной для писателя диалектической пары – Жизнь и Смерть.

Толстой начал писать свой главный роман с повести «Декабристы», но оставил тему, перейдя с возвращения политкаторжан к истокам – событиям наполеоновских войн. Отправная точка важна для понимания творчества Толстого. Противоположности не берутся попусту. Их что-то рождает. Гроза 1812 года ускорила процесс формирования гражданского самосознания. Но государство застряло в крепостничестве. Требовались дальнейшие действия: хоть со стороны граждан, хоть консерваторов. Декабризм – это раскол. Раскол в правящем классе, и трещины будут змеиться до самого финала в феврале 1917 года, когда сама элита отвергнет монархию. Но Толстого интересуют не политические события как таковые.

Настоящий писатель исследует не ход истории, а движения души и сердца (метафизику и психологию). Создаваемые им герои берут на себя грехи и высшие стремления писателя-демиурга. Через них он исследует себя и своих близких, ставя их в разные предлагаемые обстоятельства, чтобы посмотреть, как они поведут себя, чем закончат. И через близкий круг исследуется уже само общество, ибо общее рождается через единичное. Потому писатель редко сочиняет героев с чистого листа, а обычно ищет прототипы. Но обычный художник на этом останавливается, не в силах выйти на обобщения. Настоящий двигается дальше – до типизации. А что за ней?

Толстой увидел проблему в диалектических противоположностях (не одному же К. Марксу обращаться к ней). Проблема «мир и война» в душах и сердцах. Войну как феномен человечества и человека. В животном мире внутривидовых войн нет, все ограничивается короткими конфликтами. Война не нужна людям, но нужна человечеству. Это способ кристаллизации его качеств. И Толстой исследовал ее неустанно помимо самого романа еще в кавказском цикле и далее во всех ее проявлениях вплоть до войны между супругами («Крейцерова соната»). Точно также и мир у него проявляет себя в разных ипостасях. В «Воскресении» все начинается с раскола, – раскола (и войну) душ и в душе, а потом уже стал исследовать движение к «миру».

К теме раскола обратился и Достоевский, но подошел с другой стороны – с проблемы двойничества. Достоевский открыл в расколе бездну, как составную часть природы человека, тогда как для Толстого раскол – следствие греха, нарушающего гармонию бытия.

Два разных подхода – раскрывающих разные грани человеческого космоса. У Толстого – мир есть возможность гармонии (но без сусальства), а война есть то, куда сбрасываются накопленные грехи и там сжигаются в горниле очистительного пламени. На войне гибнут, но если самоотверженно, то им все прощается. Но если это война начинается в миру, как у супругов, то грехи лишь усугубляются. Уж лучше погибнуть на настоящей войне (и Вронский выбирает последний вариант). Кому удалось показать себя достойно на настоящей войне, даже если это отрицательные персонажи романа, тот прощен писателем, кто нет – тому анафема.

Сам он провел жизнь в войнах. С самим собой. С церковью. С семьей… И погиб на ней, не обретя мира. Но все грехи его сгорели, ибо воевал он не щадя себя.

Человек из Сан-Франциско И. Бунина

Почему герой рассказа американец? Почему не русский? Национальность – метка указывающего на суть рассказа. Был бы турист, плывущий в Италию из России, повествование было бы о другом. Если б путешествовал немец – о втором. Но Бунин написал об американце.