Борис Шапталов – Не благая весть от Тринадцатого (страница 13)

– Сейчас наши суда окружат остров! Позволь лучникам и копейщикам показать свое искусство! Это не будет нам стоить ни одного воина!

Но Александр вдруг отрицательно покачал головой и крикнул в ответ:

– Плыви к ним и скажи, что я предлагаю им службу в своем войске. Вперед, Неарх!

Моряк, не удивившись, отдал гребцам новую команду. Лодка послушно помчалась к острову. Переговорив с воинами, Неарх вознес руку с поднятым большим пальцем. Александр улыбнулся. Учитель был бы доволен тем, что не пришлось понапрасну проливать кровь эллинов.

Еще одна преграда преодолена. Впереди чужие земли, чужие народы, чужие нравы, обычаи и боги. Но как раз это и манило Александра.

«Скорей, скорей – стучало в его сердце».

Повествование 5. В н о в ь д о р о г и Г а л и л е и

1

Покидая Город, Учитель объявил, что они пойдут назад в Галилею кратчайшей дорогой – через Самарию.

– Не пострадаем ли мы от соприкосновения с этой страной? – спросил задумчиво Иаков. – Ведь самаритяне не знают истинности в вере. Наполовину они язычники!

– Ты боишься язычников, Иаков? – удивился Учитель. – Разве они нападают на путников другой веры?

Иаков промолчал, но Иуда, лукаво улыбаясь, пояснил:

– Фарисеи говорят, что кусок хлеба, принятый от самаритянина, равен куску свинины. А ведь нам придется питаться из их рук, пока не пройдем их селения. Вот он и боится оскверниться.

Иаков потупился.

– Да, это нечистая страна, – упрямо сказал он.

Губы Учителя дрогнули и на скулах выступили красные пятна.

– Я уже говорил вам – нет чистых или нечистых народов, есть лишь чистые или нечистые помыслы. Никто не может получить благодать только за то, что родился левитом, и проклятие только за то, что родился самаритянином. Все нужно заслужить на этом свете! Любой кусок чист, если протянут с добрыми намерениями!

На следующий день, в полдень, путники достигли первого самаритянского селения. Иаков, который решил искупить свое пренебрежение к самаритянам, и еще несколько учеников ушли за провизией, остальные отошли к дереву у края площади, чтобы отдохнуть в его тени. Но не прошло и часа, как вдруг послышались возбужденные крики и на площади появились их товарищи. Впереди шел возбужденный Иоанн, что-то отрывисто бросая остальным через плечо, подкрепляя свои слова резкими, рубящими взмахами руки. Пыль зло клубилась из-под их ног. Учитель опустил голову.

– Равви, ты должен их покарать! – закричал Иоанн еще издали.

Толпа взволнованных, пропыленных, обожженных солнцем мужчин, сжимающих кулаки, обступила своего предводителя, спокойного, холодного, недвижного.

– Их надо покарать! – повторил Иоанн.

– За что? – тихо спросил Учитель. Так тихо, что для того, чтобы услышать его, все были вынуждены замолчать.

– Мы пришли к ним в дома смиренно, – начал рассказывать Иоанн. – Просили всего лишь немного пищи на ужин, а нас встретили проклятиями и богохульствами! Я сам слышал! Ведь так, Иаков? Так, Хоам?

Оба кивнули.

– Они ругали и смеялись над тобой! Я не мог этого выдержать и…

– И что?

– Я схватился за камень, но их было куда больше. Накажи их! Нужно наслать на них все беды неба. Мор! Голод! Засуху!

– Что ты говоришь! – вскричал Учитель пораженный. – Как же мне достучаться до вас? Внемлите, ибо еще раз говорю вам: я пришел в мир не губить, а спасать!

– Разве зло не должно быть наказано? – спросил Хоам.

– Подлинное зло – да! Но здесь вам вернули то, что оставили фарисеи и книжники, – ненависть, нетерпимость, подозрение. Вырвите эти плевелы и вам принесут на ладонях чистое зерно. Но вы хотите, вынув меч, посеять новые семена раздоров – жажду мести, словно вы не мирные пастыри, а сыновья молнии и грома. Вы здесь гости! И если вас не хотят принимать, – идите дальше, а не ломитесь в дверь!

Ученики опустили головы.

– Я ведь говорил Иоанну, не лезь, а то пришибут, – сказал Иуда.

Иоанн бросил злобный взгляд на него. Но Иуда лишь усмехнулся.

– Голубка и та может в глаз клюнуть.

Иаков же громко вздохнул:

– Как мне далеко до тебя, Учитель. Людское и греховное – все во мне, а разумом я простой рыбак.

– Не надо бичевать себя, Иаков, – отвечал Учитель. – Отнесись к каждому человеку так же, как отнесся бы к себе. Идемте, братья мои, здесь мы уже лишние.

И цепочка странников вновь потянулась к горизонту.

2

Ужин выдался бы на редкость скудным – несколько вяленых рыб да краюха хлеба – если б, под удивленные возгласы присутствующих, Иуда не высыпал из сумы приличную кучку репы с несколькими сочными луковицами. Настроение сразу поднялось, и ученики отужинали с аппетитом, неустанно хваля Иуду. А тот молчал, скромно потупившись, но при внимательном взгляде можно было заметить, что радость от похвал переполняет его, дрожью пробегая по телу. Лишь Шимон не радовался еде, задумчиво посматривая на Иуду.

Отужинав, стали укладываться спать вокруг костра. Учитель ушел на ежевечернею прогулку, а, возвращаясь, услышал в стороне сердитые, приглушенные голоса, возню и тяжелое дыхание. Два человека сцепились меж собой. Он поспешил к ним и увидел Шимона и Иуду. Шимон держал Иуду за грудки, а тот яростно отбивался.

– Стойте! – закричал Учитель, бросившись к ним.

Противники сразу отпустили друг друга.

– Что случилось?

– Сейчас… сейчас все скажу, – отвечал запыхавшийся Шимон. – Вот он нас чуть не погубил.

Иуда громко хмыкнул.

– Да-да! Скажи, скажи, – где ты взял репу и лук?

Иуда опять лишь презрительно фыркнул.

– Прикажи, Учитель, сказать ему. Прикажи!

– Откуда ты взял овощи, Иуда? – спросил Учитель.

Иуда тихонько вздохнул.

– Из огорода…

– Какого огорода?

– Самаритянского.

– Без спросу?

– А кто бы дал? – взорвался Иуда. – Я знал, что самаритяне нам ничего не дадут. Они ненавидят пришедших из Города, а мы шли оттуда. Я и решился…

– Может, оттого нас чуть и не побили, что заметили кражу? – предположил Шимон.

– Да вы без меня сегодня голодными заснули бы! Ничего же вам не дали самаритяне!

– Иди, Шимон, иди, – произнес Учитель. – Спасибо тебе. Иди спать спокойно и никому не говори об этом.

Шимон кивнул и направился к костру.

– Не для себя же, – пробормотал обиженно Иуда.

Учитель обнял его за плечи и шепнул с болью:

– Ты слишком много беспокоишься, а собственно одно только нужно…

И отошел.

Ночи в Палестине всегда безоблачны, многозвездны и тихи. Сумрак настораживает и сосредотачивает одновременно. Ночью, под стрекот цикад, всегда легче думается и мечтается. Думается людям зрелым, мечтается – молодым. А у тлеющего костра, под внимающим небом, разгорался спор. Хоам, спрашивающий о чем-то Шимона, сразу оставил его, увидев возвращающегося Иуду.