Борис Сапожников – Скопа Московская (страница 24)

Конницу я увёл за засеку, оставив в резерве, ещё одного удара дворяне и наёмники могут и не выдержать. Слишком уж тяжко дались нам манёвры во время первой атаки гусар. Теперь наше дело поддерживать пехоту и если враг будет разбит, преследовать и рубить. Если же ляхам удастся сбить стрельцов с позиций, придётся прикрывать их отход в лагерь. Но я очень надеялся, то до этого не дойдёт.

Оставив за себя Мезецкого, я проехал сначала до засеки, где стал свидетелем презабавной сцены. Несмотря даже на наше тяжёлое положение и скорую жестокую схватку, она заставила меня улыбнуться.

– Ты чего сюда вылез, чёрт старый?! – орал на пожилого дядьку в пожжённом порохом пушкарском кафтане голова Огарёв. – Не хватало, чтобы тебя тут ляхи прикончили!

– Нечего мне в посаде делать, – упирался тот. – Я тут главный канонир и мне надо тут быть, а не в посаде торчать, где ни одна пушка не выстрелит, пока вас не собьют.

– Ты, Слава, это мне брось! – надсаживал глотку Огарёв. – Ты как есть главный канонир и место твоё в посаде при пушках главного наряда, а не малого.

– А ты как есть стрелецкий голова, – ехидно ответил ему канонир, – и место твоё в посаде, а на не передовой. Так что ты мне местом не тычь!

– Довольно, – прервал я спорщиков. – Кому где место уже не важно. Вы за спором ляхов не прозевайте.

– Да не ляхи первыми пойдут, – тут же обернулся ко мне Огарёв, решив, видимо, отвлечься от проигранного спора и сохранить лицо, вроде как последнего слова не сказал. – По всему видать, сперва запорожцы ударят, конные черкасы.

– Выходит, ляхи опасаются снова лезть наобум, – усмехнулся я. – Как думаешь, Огарёв, сдюжат твои люди черкасов?

– Если б те пеши шли, то тут бабушка надвое, – уверенно заявил голова, – а конных сдюжим, да пожалуй что и погоним. Вон, этот хрен упрямый, подмогнёт, и тогда точно погоним, как поганых.35

– Да уж поучи меня, старого, как из пушек стрелять, – не остался в долгу Слава Паулинов, старший канонир моего войска. – Я ж не учу тебя как из пищалей палить.

Огарёв хотел было с досады плюнуть себе под ноги, но сдержался, не стал делать этого при мне.

– Вот и отлично, – кивнул я сразу обоим. – Справитесь, значит, с черкасами. А как ляхи ударят, тогда жарко станет, помните, что делать.

– Лихую затею ты затеял, князь-воевода, – покачал головой Огарёв. – Мы уж как сможем, будем делать, что велено. Но уж не обессудь, всякий под ударом гусарии дрогнуть может.

– На крепость да на упрямство ваше вся надежда теперь, – заявил я на прощание и повернул коня, возвращаясь к позиции конницы.

Казаки неслись на нас словно дикая конница – прямо, как в фильмах показывают. Вот ей-богу, не вру! Сам глазам своим не верил, однако как будто оказался на съёмках фильма про восстание Хмельницкого или того же «Тараса Бульбы». Разномастно одетые, кто в шапках, кто с развевающимися чубами, почти все без брони, тегиляев ещё меньше, чем у моих поместных всадников, что уж говорить о кольчуге. Они гнали коней размашистой рысью, держа в руках сабли, пока ещё опущенные, но уже готовые взлететь вверх, чтобы обрушиться на стрелецкие шапки и скрывающиеся под ними головы. Вот только стрельцы этого дожидаться не собирались.

Даже до нас долетали отголоски команд сотенных голов и десятников, оравших на всю ивановскую, такие лужёные у них были глотки. «Все разом… фитили распаливай!», «Все… заряжай!», «… крепи!». После того как прозвучала эта команда на какое-то время воцарилась удивительная тишина. Та самая, что бывает на поле брани перед смертной сечей. Они висит какое-то жалкое мгновение, нарушить её может любой, даже самый незначительный звук. А так вроде и копыта стучат, будто сотня безумных барабанщиков колотит, и кони храпят, да и люди с обеих сторон плетня не могут стоять совсем уж бесшумно. И всё же эти звуки не нарушают тишины последнего мгновения перед сечей. А вот какой-то один, особенный, запросто…

В этот раз таким стал залихватский свист кого-то из черкасов. Само собой, я не видел его, до наших позиций донёсся лишь жалкий отзвук разбойничьей трели, какой позавидовал бы наверно и Одихмантьев сын. Наверное, у самого плетня, где стояли передовые сотни стрельцов, они звучали намного эффектней.

И свисту этому ответили команды десятников с сотенными головам. «Полку…» и «Всё разом… Па-али!». Одновременный залп нескольких сотен мушкетов заставил позиции стрельцов окутаться целым облаком порохового дыма. С чёткостью, свойственной не людям, но скорее хорошо отлаженному механизму, ряды стрельцов поменялись местами, и снова зазвучали команды «Фитиль…», «Полку…», «Все разом… Па-али!». И окутывавшее передовые позиции облако стало ещё гуще. Третья и последняя шеренга вышла вперёд, чтобы дать залп по казакам почти в упор. Надо отдать должное черкасам, они мчались в атаку, несмотря на выстрелы пищалей.

Третий залп буквально смёл с сёдел едва ли не всех скакавших в первых рядах казаков, катились на землю лошади, крича так громко и так по-человечески, что от их боли сжималось сердце. Вроде бы о людях переживать надо, а не о скотине, вот только люди – особенно казаки – тут по своей воле, а лошадей никто не спрашивал, их оседлали, взнуздали и послали на смерть. И оттого крики их боли воспринимались куда острее человеческих. Да и звучали намного громче. До наших позиций только они и недолетали, собственно говоря.

А потом в дело пошли бердыши – вовсе не такие, как на картинках или в фильмах про Ивана Грозного. Впервые увидев стрельцов с ними, я удивился, потому что представлял это оружие совсем иначе. Не настолько у них были широкие лезвия, но и этого хватало, чтобы противостоять запорожцам. Рубка там, у плетня и за рогатками шла страшная, и я отчасти рад был тому, что сидел сейчас на лошади в стороне от неё. Там люди убивали друг друга просто и без затей. Каждый удар, попавший в цель, наносил если не смертельное, то тяжёлое ранение. Ни у стрельцов, ни у казаков почти не было защитного снаряжения, и сталь вволю напилась человеческой крови.

Натиск казаков был страшным, но каким-то беспорядочным. Они набрасывались на наши позиции раз за разом. Отчаянно рубились, пытаясь прорваться сразу всюду, и там, где стояли рогатки, и через плетень, стараясь повалить его. Но стрельцы стояли крепко, отбиваясь бердышами, не давали черкасам прорваться. Рубили в ответ по ногам, по коням, не щадя несчастных животных. И наконец казаки вынуждены были откатиться, той же лавой, только сильно поредевшей, оставившей на кольях рогаток и у плетня тела людей и коней, увлекая за собой скакунов, оставшихся без всадников.

К Зборовскому подъехал один только Вереница, и узнать его оказалось непросто. Не представься он первым делом, полковник подумал бы, что перед ним другой казак. Вереница словно постарел на десяток лет. Лицо его покрыли глубокие морщины, изрывшие кожу словно траншеи, взгляд потух, чуб и усы свалялись от пота и крови.

– Погиб славный козак пан сотник Хмура, – доложил он, как будто Зборовскому было до этого дело. – Москва крепко стоит у плетня, в проходах рогаток натащили, не пройти. Не сдюжили мы, пан полковник.

– Мёртвые сраму не имут, – заявил ему в ответ Зборовский, – так у вас говорят, кажется. Но к тебе это не относится. Раз жив остался, собирай своих черкасов и возвращайся к пану гетману, он найдёт вам лучшее применение. А хочешь, оставайся и гляди, как воюют настоящие рыцари.

Он обернулся к своему товарищу Францу Люткевичу.

– Вели трубить сигнал к сбору, – сказал Зборовский. – Берём копья, и ударим на сей раз как следует.

– Прошу честь, – хлопнул себя по груди Люткевич, всегда охочий до драки.

И вот уже снова поют медные горны, гусары строятся для новой атаки.

Я долго глядел из-под руки на перестроения на польских позициях, жалея, что нет у меня хотя бы подзоной трубы, не говоря уж о бинокле. Интересно, их уже изобрели или ещё нет? Надо будет узнать в Москве, когда вернусь.

– Неужели полезут, – покачал головой Огарёв, выехавший с засеки и смотревший вместе со мной.

– Обязательно полезут, – кивнул я, – гонор их на наши порядки погонит. И ударят так крепко, что казаков ещё добром вспомните.

Враг допустил ошибку, кинув на наши позиции легковооружённых казаков, которых стрельцам удалось отбить без особых потерь. Вот только теперь поляки знают, что ждёт их лучшие хоругви, но не так уж сильно это меняет картину. Ударят они крепко, и стрельцам останется только держаться.

Я развернул коня, когда во вражеском стане запели горны. Гусары готовились к новому натиску. Мне нечего было делать на передовой, но я всё же обернулся и посмотрел на впечатляющее наступление вражеской конницы. По-прежнему лучшей, как ни крути. Солнце подбиралось к полудню, на небе – ни облачка, и гусарские доспехи сверкали ещё ярче, чем в прошлую атаку. Они скакали колоннами, заранее выстроившись напротив проходов. Казалось, эту мощь не сумеют сдержать ни рогатки, но стрельцы с их мушкетами и бердышами. Этим всадникам вообще ничего противостоять не может. Вот только один раз мы уже доказали, что можем встать на их пути и даже обратить в бегство, а значит, сумеем сделать это ещё раз.

Я проехался вдоль строя замерших в ожидании вражеской атаки стрельцов, смело гарцуя по ту сторону плетня. Ни Огарёв, ни сопровождавший меня Болшев не успели остановить меня, когда я пустил коня рысью, заставив перескочить не очень-то и высокий плетень.