Борис Сапожников – Реквием патриотам (страница 36)

— Ни в гавани, ни поблизости от неё нет ни одного солдата, — произнёс Кэнсин, возвращая старпому «Королевы морей» подзорную трубу. — Это более чем странно.

Я передал его слова капитану Перри, непонимающе глянувшему на меня.

— Это верно, — кивнул тот. — Нас должны были заметить несколько часов назад и заметили, Баал побери! Весь берег уже должен кишеть этими вашими асигару и прочими солдатами.

— Вон уже кто-то идёт, — спокойно произнёс старпом, обладающий просто выдающимся зрением. — По виду кто-то вроде делегации, все разодетые.

— Готовь абордажную команду, — бросил ему Перри, — и пушки.

— Не нужно, — отмахнулся я, уже разглядев флаги, что несли люди, идущие к гавани. На них красовался мон клана Чоушу и микадо. — Это — друзья, поверь мне.

Перри долго глядел мне в глаза, однако, отведя взгляд, отменил свои приказы. Он поверил мне.

Напыщенный церемониймейстер подошёл к самой воде и прокричал так, будто мы находились, по крайней мере, за несколько миль от него:

— Божественный император, Алое солнце Такамо, микадо Мэйдзи, в сопровождении даймё клана Чоушу желает взойти на борт!

Я перевёл капитану и тот приказал спустить сходни. По ним на борт поднялась такая орава народу, что на палубе мигом стало тесно. Теснее было на моей памяти только во время одного абордажа, когда наш корабль осаждали одновременно два фрегата, но это так, лирическое отступление. Самыми разодетыми (но отнюдь не напыщенными) были, конечно, Ёсио и Мицухара Мэйдзи, точнее теперь уже просто Мэйдзи — микадо фамилия не положена, ведь нет же фамилии у солнца.

— Я весьма благодарен вам, адмирал Перри, и вашему правительству, приславшему нам на помощь эскадру, — произнёс на безупречном страндарском Мэйдзи. — Однако власть уже в полной мере перешла ко мне, как и положено и было от веку. — При этих словах Перри коротко подмигнул мне и я едва удержался от ответной улыбки, момент не тот. — Я прошу вас остаться в новой столице Такамо, Дзихимэ, так теперь зовётся Мурото, до окончания церемонии передачи власти Токугавы Ёсинобу мне. А также пребывать здесь столько времени, сколько пожелаете. Отныне вы — желанные гости на Такамо.

— Благодарю вас, Божественный император, Алое солнце Такамо, микадо Мэйдзи, — ответил адмирал Перри. — Я принимаю ваше предложение, а также хотел бы обсудить с вами некоторые перспективы дальнейшего сотрудничества наших государств, как в военном, так и в мирном аспекте.

— С удовольствием обсужу с вами их в самое ближайшее время. Однако сейчас я должен готовиться к церемонии и покидаю вас. Вашим устройством в городе займётся Чоушу Ёсио — мой доверенный человек.

Мэйдзи кивнул в сторону Ёсио и тот почтительно склонился.

Вскоре император покинул «Королеву морей» и на палубе её стало как-то просторней. Теперь мы могли спокойно поговорить в каюте капитана.

— Что случилось? — первым делом удивлённо спросил я, опережая только открывшего рот Перри. — С чего бы это Токугава так просто отказался от власти?

— Они прознали о кораблях несколько недель назад, — ответил Ёсио, — сообщил какой-то молодой самурай — командир отряда, направленно на Ритэн-Кё с неизвестной мне миссией. После этого в Химэндзи прибыли гонцы от сёгуна с сообщением о том, что Ёсинобу снимает с себя все полномочия и передаёт бразды правления микадо.

Я переводил всё Перри (Ёсио говорил только на такамо). Закончив говорить, мой сюзерен спросил:

— А где Делакруа?

— Не знаю, — честно ответил я. — Он оставил нас на Ритэн-Кё, сказав, что мы сможет закончить дело и без него. О дальнейшей его судьбе я не могу даже догадок строить, столько всего творилось на острове.

— Расскажешь обо всём после. — Ёсио поднялся. — А теперь я хотел бы показать вам, адмирал Перри, и тем из ваших людей, кто спустится на землю в Мурото, временное место жительства.

Капитан коснулся края форменной шляпы и поднялся вслед за ним.

Церемония передачи власти была просто потрясающей. Из дворца сёгуна вышел Токугава Ёсинобу в намбан-гусоку[75], принадлежавшем ещё Иэясу (в них он согласно преданию сражался при Сэкигахаре), в руках он нёс длинный сёдзоку-тати[76], олицетворявший военную власть сёгуна. За спиной его шагал сёсидай (имение его я не знал) в доспехах попроще и его сёдзоку-тати пребывал на поясе. Ну и конечно, ещё несколько десятков человек свиты. Ёсинобу опустился на колено перед императором (я дорого бы дал за то, чтобы поглядеть на его лицо в этот момент) и протянул ему сёдзоку-тати.

— В соответствии с вашей высочайшей волей, — произнёс Ёсинобу, — я, ваш покорный слуга, более двухсот лет хранивший ваш покой, возвращаю вам этот меч. Раз вы сами решили заботится о своей безопасности, не доверяя мне.

Отличная и весьма продуманная речь. Весьма в стиле Ёсинобу. Он сумел сохранить достоинство и ни словом не задел императора, ведь последнее могло бы послужить поводом для приказа о сэппуку. А вскрывать себе живот и сёгуна никакого желания, думаю, нет.

Так вот ты какова на вкус — победа.

Эпилог

Кэнсин шагал по улицам Дзихимэ. Он уже давно не был в новой столице Такамо и сильно удивился, увидев её. Это был совершенно новый город, скорее материковый, нежели такамацкий. По улицам ходили гаидзины или такамо, одетые как гаидзины. Если раньше вид одного Тахары Кэндзи привлекал внимание и взгляды всех на улице, то теперь выделялся уже сам Кэнсин в своём традиционном кимоно. К тому же он носил за оби[77] катану в ножнах и каждый полицейский (теперь слово досин было уже не в ходу) считал своим долгом придраться к нему и поиздеваться всласть. Спасало от расправы Кэнсина спасало лишь то, что в ножнах он носил сакабато[78], которую все принимали за не заточенный меч, какие носили многие буси после запрета на ношение боевых катан. Они из-за этого стали объектом язвительных шуток и замечаний в их адрес со стороны хэйминов, которые ещё вчера и глаз поднять в их присутствии не смели.

На низкорослого Кэнсина то и дело налетали гаидзины, едва не сбивая с ног, большинство из них были людьми незлобивыми, однако были и те, кто сопровождал их столкновения ругательствами на разных языках. В конце концов, молодой самурай выбрался из толпы, но понял, что попал совсем не туда, куда хотел. Он оказался в порту.

«Видимо, где-то не там повернул, — подумал он. — Оно и не мудрено, в такой-то толпе». Хотя, следует заметить, на улицах бывшей военной, а ныне вообще, столице Такамацу всегда было довольно людно. Но на настолько! Раздумывая над тем, как бы поудобнее вернуться к додзё[79] Каору, Кэнсин шагал мимо доков, где моряки перетаскивали ящики и бочки с борта своего корабля в склады. Не все они работали, некоторые бродили по улице, то и дело прикладываясь к бутылкам и приставали к проходящим женщинам. Особенно им приглянулась красивая девушка, испугавшаяся одного вида пьяных матросов. Она попыталась проскочить мимо как можно скорее, но моряки и не подумали пропускать её. Они окружили её, начали выкрикивать какие-то фразы на своём языке, хватать за одежду. Девушка замерла, дрожа от ужаса, едва не роняя из рук узелок, который несла.

Мириться с этим Кэнсин не мог. Он решительно шагнул к матросам, кладя ладонь на рукоять сакабато. Но его опередили. Из толпы, предпочитавшей с приличного расстояния наблюдать за разыгрывавшимся действом, выступил парень в белом кимоно.

— Оставьте её в покое! — коротко крикнул он матросам, почти вплотную подошедшим к девушке. Его резкий тон и практически приказная манера говорить заставили их замереть. Правда всего на мгновение. Поняв, что их противник всего один, матросы мерзко заухмылялись, потянувшись к длинным ножам, что висели на поясе у каждого. — Сестра! — крикнул девушке самурай. — Отойди от них!

Девушка, быстро перебирая ногами, отбежала от матросов, спрятавшись за спиной самурая. Матросы расхохотались, продолжая отпускать реплики в их адрес, и бросились на самурая. Кэнсин вновь хотел вмешаться, и вновь понял, что в этом нет необходимости. Самурай в белом кимоно поймал руку первого матроса, перекинув его через плечо коротким движением, одновременно он выхватил из-за пояса ножны, ударив ими в лицо второго матроса. Окованный сталью кодзири врезался точно в длинный (и не раз до того ломанный) нос моряка, сломав его, тот рухнул на землю и больше не шевелился. Оставшиеся трое матросов слегка затормозили, потянувшись к ножам.

— Пошли прочь! — крикнул им самурай, крутнув ножны с мечом и сжав их в кулаке.

Этот окрик, казалось, лишь раззадорил моряков. Они кинулись на него, размахивая длинными ножами. Многим наблюдавшим за этой схваткой показалось, что самурай просто прошёл мимо них. В отличие от большинства, Кэнсин видел молниеносные удары рукоятью и ножнами, которыми награждал противников самурай в белом.

Матросы, перетаскивавшие ящики и бочки, побросали работу и бросились на выручку своим товарищам. Кэнсин не сомневался в исходе этой потасовки, его смущал лишь один матрос, посчитавший себя самым умным. Он спрыгнул с пирса в небольшую шлюпку, где лежал довольно большой ящик, запертый внушительным навесным замком. Схватив стальной лом, матрос сбил замок, открыл ящик — в нём лежали винтовки. Вытащив одну, матрос принялся заряжать её. Он уже затолкал пулю с пыжом в ствол и вынимал шомпол, когда сверху на него упала тень, закрывшая солнце. Он поднял голову и увидел какую-то странную ало-белую птицу с трепещущими на ветру крыльями и блестящим сталью длинным клювом. По крайней мере, именно таким показался ему спланировавший на него с пирса Кэнсин с занесённым над головой сакабато.