Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 84)

Томаш не стал говорить, что они сейчас поступают точно так же, и выходит, по словам старого пана Станислава, ничуть не лучше соседей, просто тем не повезло оказаться на пути стихии казацкого бунта. Однако Томаш не был настолько глуп, чтобы вслух сказать такое.

[1] Шелудивых собак (лат.)

[2] Достопочтенный дед (лат.)

[3] Стихийному бедствие, половодье (лат.)

Ну а в то время, когда в Замостье молодой Томаш Замойский вёл разговоры со своим дедом, казаки и в самом деле подступили к самым стенам вотчины князей Збаражских. Туда же поспешил и Константин Вишневецкий вместе со всеми войсками, какие ещё остались у него после нескольких месяцев жестоких стычек с казаками по всему краю. Его кузен Адам остался оборонять родовое гнездо самих Вишневецких — город Вишневец. Князь Константин сумел опередить казачью армию Сагайдачного, серьёзно укрепив збаражский гарнизон, однако тут встала другая проблема.

— В Збараже не хватит припасов на долгую осаду, — первым делом заявил ему князь Ежи Збаражский. — Их и на наш гарнизон достало бы только на пару месяцев, если затянуть потуже пояса. Теперь же и на три недели не хватит, даже если сильно урезать порции. А у тебя, Константин, к тому же ещё коней много, с ними что делать? Фуража на всех не припасено.

— Будем вылазки делать за провиантом и фуражом в казацкий лагерь, — решительно заявил Вишневецкий. — У меня тут гусарская хоругвь, пускай и побитая, но такой кавалерии у казаков и близко нет. Да и панцирники наши куда как лучше будут. Стены у Збаража крепкие, пехоты у тебя, Ежи, достанет, чтобы оборонить их и шанцы с пушками. Ну а как ослабнет напор казацкий, тут и я выйду с кавалерией. И уж славно мы погуляем, ранами Христовыми клянусь! За всё сочтёмся с казаками!

Покуда в Збараже спешно готовились к осаде, повсюду из разорённой округи к вотчине князей Збаражских стекались казацкие отряды, собранные гонцами гетмана Сагайдачного.

— Довольно вам гулять по землям ляшским, — говорили они кошевым, — пришла пора и за общее дело приниматься. Идите под Збараж, там вершить расправу нам с кровопийцами станем.

И разгульные коши тянулись отовсюду к сильной збаражской крепости, чтобы взять её и расквитаться сперва с тамошними хозяевами за все притеснения, что терпит народ казацкий да православный в их землях. А после и до Вишневецких руки дойдут, дай только срок.

Казаки подступили к Збаражу со всей лихостью, какой славятся что запорожские черкасы, что остальные, кто разбойные, кто кошевые, а кто и реестровые. Всем нашлось место в громадном войске гетмана обоих берегов Днепра Петра Кононовича Сагайдачного. И кош Евгения Шелобода был первым при нём. Все его офицеры давно стали хорунжими или обозными в гетманском войске, потому как все они были люди тёртые, прочими казаками уважаемые, а главное — преданные самому гетману. От них, пришедших под конец зимы к нему в Кульчицы, он удара в спину не ждал, несмотря на то, что человеком он был по природе своей крайне подозрительным и к излишнему доверию не склонным.

С каждым днём рос казацкий лагерь вокруг Збаража, как будто людское море затапливало со всех сторон. Казалось, никто не в силах сопротивляться такому удивительному многолюдству, тысячам и тысячам бывалых черкасов и тьмочисленным толпам восставшей черни, что прибилась к казацким кошам, перестав быть холопами и именуясь теперь не без гордости казацкой голотой. Пускай бы и голотой, зато козацкой же!

— Они думают смять нас первым же штурмом, — авторитетно заявил князь Вишневецкий. — Их гетман набрал столько людей, что они в самом скором времени сожрут всё в округе, сколько бы ни пригнали с собой обоза.

Ежи Збаражский глянул на него скептически: он и без советов родича знал обо всём. Видел не хуже него толпы казаков и вчерашних холопов, стекающиеся под стены Збаража. Видел он и целые стада быков и коров, отары овец, тысячи козьих голов, что гнали с собой казаки, видел крытые фургоны с провиантом и фуражом. И зрелище это омрачало душу его куда сильнее созерцания несчётных толп врага. Ведь весь этот провиант и фураж был по большей части собран с его земель и не поступил в Збараж, когда тот готовился к осаде. Всё, что будут есть казаки, должно было находиться в кладовых крепости или пастись внутри городских стен, ожидая неизбежного взмаха мясницкого ножа или топора.

— Если они не завязнут на шанцах, — ответил князю Константину Ежи Збаражский, решив высказать столь же очевидную мысль, как та, которой поделился сам Вишневецкий, — то вам не удастся атаковать и добыть для нас провиант и фураж из казацкого обоза.

— Казаки сперва погонят вперёд чернь, — заявил Вишневецкий. — Сагайдачный не дурак и знает, как воевать. Опытных черкасов он придержит до поры, а вперёд отправит настоящую орду черни. Восставшие холопы ни на что не годны в бою, а вот едят не меньше казаков. Они же просто как саранча, обжирают всю округу, так что и листа на ветке, и куска коры на стволе не останется. Чтобы уменьшить их поголовье, Сагайдачный кинет их в первый штурм. И это шанс для нашей кавалерии. Как только они побегут, надо будет рубить без пощады, на их плечах ворваться в лагерь и забрать из обоза столько, сколько успеем увезти с собой: быков, овец, коз, телег с провиантом. Всё это будет нужно здесь, когда начнётся настоящая осада. А что не успеем взять, переколем, пускай валяются под солнцем и тухнут.

Тут он был прав, спорить с Вишневецким глупо, и князь Ежи Збаражский не стал этого делать. Осталось лишь дождаться начала осады.

Всё вышло именно так, как говорил Вишневецкий. Спустя несколько дней, когда к громадному казацкому войску уже почти не подходили подкрепления, гетман выслал к передовым шанцам нескольких всадников.

— Гарцы решил устроить? — удивился наблюдавший за ними Вишневецкий. — Быть может, отправить им навстречу пару наших всадников?

— Со знаменем едут, — покачал головой Ежи Збаражский, сразу приметивший среди конных казаков знаменосца, — значит, не гарцевать, а на переговоры. Едемте, кузен, выслушаем, чего хотят от нас гости.

Оба князя без страха подъехали к самому переднему фасу передовых шанцев. Многочисленная свита, окружавшая их, плотно набилась в тесном пространстве, заставив пехоту и артиллеристов жаться к пушкам, что не сильно порадовало солдат. Однако с панами из княжеской свиты никто при самих князьях задираться не стал, хотя и были среди офицеров наёмной пехоты иные, не уступавшие гонором и родом многим из свитских.

— С чем пожаловали? — поинтересовался у казаков, развернувших знамя и гарцевавших перед шанцами, сам князь Ежи Збаражский на правах хозяина.

— Гетман обоих сторон Днепра и всего войска Запорожского Пётр Кононович Сагайдачный, — провозгласил рослый казак, возглавлявший отряд, — передаёт вам, вельможные паны-князья, что долго он стоял у вас под забором, дожидаясь приглашения в Збараж. Но раз вы его не соизволили позвать в гости, придёт он незваным, коли не ведаете вы законов вежества и держите дорогого гостя на пороге, будто пса.

— У тебя всё? — спросил у него князь Збаражский.

— Всё, милостивый пан-князь, — ловко поклонился в седле казак, приложив руку к груди.

— Тогда передай самозваному гетману мой ответ, — проговорил князь Ежи. Вишневецкий разумно не встревал, давая говорить хозяину. Он был здесь не более чем гостем и соратником и подрывать авторитет князя Збаражского, перебивая его, никогда бы не стал. — Не гетман он, а шелудивый пёс, а псу место под забором, где и держу я его. А коли желает в гости пожаловать, так есть чем его угостить, пускай только зубы бережёт.

Казак, возглавлявший отряд, заметно побледнел от гнева, однако ничего говорить не стал, лишь развернул коня и во весь опор помчался обратно к лагерю. Остальные последовали за ним. Не успели князья вернуться за стены, как начался штурм.

Страшен был миг, когда, казалось, со всей силой неудержимой стихии обрушились казаки на передовые шанцы. Тысячи вчерашних холопов шли впереди с фашинами и лестницами, чтобы закидать рвы перед шанцами и ринуться на валы. Пушки палили по ним так густо и часто, что залпы их сливались в единый страшный вой. С обеих сторон трещали мушкеты, иные казаки палили из пистолетов, хотя и без толку. Десятки человек голоты каждую минуту валились наземь, обливаясь кровью, но, казалось, ничто не могло остановить их безумного, воистину стихийного натиска. Уже от порохового дыма стало тяжело дышать, уже кровь пропитала землю так, что ноги у всех, кто шагал через это смертное поле к рвам и валам, краснели от неё, уже трупы громоздились на трупы, но казаки шли вперёд. Их толкала в спины, вела в атаку вековая ненависть к панам, что издевались над холопами как хотели, насиловали их жёнок и девок, пороли насмерть плетьми за косой взгляд, палили хаты просто ради забавы. И потому вчерашние холопы лезли и лезли вперёд, безоружные, лишь с фашинами да лестницами, зная, что их ждёт смерть, но даже так они жаждали приблизить торжество кровавой мести панам.

И вот уже карабкаются по лестницам казаки с саблями и те из голоты, кому посчастливилось выжить. Они вооружены простыми копьями, у кого со стальным наконечником, перекованным из косы, а у кого и просто по старинке заострённым и обожжённым в костре. Они кидаются в безумную атаку, рубят, колют, лупят всё вокруг, прорываясь к шанцам, к пушкам, которые больше не могут стрелять, бой идёт слишком близко к орудиям. Дерутся солдаты наёмных полков, отбиваясь длинными пиками, сталкивая ими казаков и голоту обратно в забросанные фашинами рвы. Пушкари отступили подальше, лишь иногда кидают в толпу казаков гренады — полые ядра, начинённые порохом, с фитилём из крепко скрученной и пропитанной маслом пакли. Те взрываются в плотных рядах врага, сея смерть раскалёнными осколками чугуна. Но, кажется, ни гренады, ни пики наёмников, ни стрельба из мушкетов в упор не может остановить подлинную стихию казацкого наступления.