Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 67)

В Россиенах, одном из самых больших городов Жмуди, к нам присоединились войска генерального старосты Жемайтского. Станислав Кишка не стал уводить свои полки в Польшу, двинул их к границе. Вот только стало ли у нас больше друзей или врагов, я не знал. И всё же насчёт друзей сильно сомневался. Тем более, что пан Станислав, пускай и прибыл ко мне с полковниками на военный совет, который мы собрали в Россиенах, однако держался почти высокомерно. Он всем своим видом давал понять, что не считает меня настоящим великим князем и остаётся с нами лишь потому, что таково решение сейма. И не забывал это подчеркнуть, к месту, но чаще, конечно, не к месту.

— Нам стоит двинуть вперёд кавалерию, — заявил он первым делом. — В ней у нас преимущество перед курфюрстом, и им стоит воспользоваться. Нужно ударить по нему, рассеять и погнать прочь, чтобы дорогу забыл в литовские земли.

— Он пока ещё не переступил границу, — напомнил ему Ходкевич, на правах великого гетмана литовского, получившего булаву уже из моих рук, командовавшего армией, — и нападать на него будет actus aggressionis[1] против Пруссии. Пускай герцогство, как и владения курфюрста, данник Польши, однако просто так нападать на него мы не имеем права.

Латинские выражения снова вернулись в речь магнатов, хотя ими не так густо сыпали, как в первое время. Война заставляла позабыть кое о каких договорённостях. Мне кажется, такие люди, как Ходкевич по-настоящему живут лишь во время войны, потому что лишь тогда могут в полной мере раскрыться их многочисленные таланты. Не хотелось признаваться себе в этом, но, наверное, и я, нынешний, не тот, кто жил в двадцать первом веке, был таким же. Остатки личности князя Скопина желали постоянного действия, войны, скачки, рубки, а вовсе не сидения в Вильно покуда соберётся сейм, на котором магнаты решат кому же быть великим князем. Он хотел воевать с поляками, пускай бы и вместе с литвой. Как говорится, хоть бы и с чёртом, лишь бы против ляха. И я разделял его желание. Однако теперь, когда война вроде началась, шла она как-то странно, и странность эта была совсем не по душе ни мне, ни тому, что осталось от прежнего князя Скопина.

— Лёгкой коннице, — заявил я, — стоит пройти вперёд и разведать позицию курфюрстовой армии. Заодно поймём, хотя бы в общих чертах, его намерения. Если он атакует разъезды, значит, перед нами враг, и мы имеем полное право атаковать его. Если же займёт выжидательную позицию, то и мы встанем напротив него станом, окопаемся, а после начнём переговоры.

— О чём вы думаете с курфюрстом переговоры вести? — тут же заинтересовался Станислав Кишка.

— Хотя бы и об условиях, на которых станем воевать, — пожал плечами я. — Разве не так ведётся война здесь, в цивилизованных государствах, пан генеральный староста? Это ведь с татарами, да с нами, московитами, можно сразу за саблю хвататься. А с пруссаками сперва переговорить следует. Или я не прав?

Станислав Кишка засопел раздражённо, однако возразить на ехидную реплику мою ему было нечего, и он предпочёл промолчать.

Разъезды вернулись, когда армия наша подходила к Таурогам, откуда оставалось меньше дневного перехода до прусской границы и того места, где встал лагерем курфюрст. Командовавший нашей лёгкой кавалерией лихой всадник Лазарь Кмитич, великий стражник литовский, доложил, что никаких попыток нападения на наши разъезды всадники курфюрста не предпринимали.

— Без приязни глядели, — сообщил он, — так и зыркали из-под своих шлемов, да только дальше взглядов дело не дошло. Даже за сабли и пистолеты не хватались, когда видели нас. Знать приказ им дан: не трогать нас, покуда сами не полезем. Я так думаю.

Это косвенно подтверждало тот факт, что курфюрст остаётся верен своим словам и достигнутым между нами договорённостям. Однако этого было явно недостаточно для того, чтобы верить ему. Мало ли, быть может, он хочет заставить нас расслабиться, а после ударит всей силой.

— Стан у него крепок, — продолжал доклад Кмитич, — сразу видно, построен по-заграничному. У нас так копать шанцы мало кто знает как. Пушки торчат отовсюду. Курфюрст подготовился к встрече.

Я выразительно глянул на присутствовавшего на докладе Станислава Кишку. Тот предпочёл сделать вид, что не заметил моего взгляда. В свете того, что сообщил Кмитич, его идея с быстрым нападением на армию курфюрста выглядела уже не столь блестяще, даже скорее глупо.

— Как мыслите, пан стражник, — спросил я у Кмитича, — смогли бы мы взять его стан?

— Только ежели пушки тяжёлые притащить, — пожал плечами тот. — Взять в осаду, обложить со всех сторон, потому как у нас полное преимущество в коннице, а после дождаться тяжёлых пушек, чтобы снести валы и разбить батареи. Вот тогда можно и штурмовать.

— Прямо как крепость настоящую, — покачал головой я.

— Так ведь там, ваша светлость, и вправду крепость самая настоящая, — напомнил мне Кмитич. — Таких у нас строить не умеют, сразу видать прусские инжене́ра её сработали.

Свой стан мы принялись возводить в прямой видимости врага. Лагерь курфюрста и вправду производил впечатление. Я вглядывался в него через окуляры зрительной трубы, преподнесённой в дар уже не помню кем. Это и вправду была настоящая крепость, построенная, наверное, по всем правилам современной военной науки. Кмитич ни единым словом не приукрасил её. Действительно, взять такую можно только с тяжёлыми пушками.

— Отправляйте пана Козиглову, — велел я, когда наш лагерь, выглядевший куда менее внушительно, был готов, и значит пора начинать переговоры.

На роль парламентёра, который станет договариваться насчёт переговоров, дубоголового пана Козиглову выбрали не случайно. С ним спорить бесполезно, раз уж ему в голову вбили то о чём говорить, на что соглашаться, а на что, ни в коем случае, нет. Да и подкупить или переманить на свою сторону Козиглову было не под силу никому, слишком уж этот шляхтич упрям и скромен, несмотря на то, что довольно богат.

Я проводил его взглядом, пока он во главе небольшого отряда, вместе со знаменосцем, несущим белый флаг переговоров, и трубачом размеренной рысью ехал к лагерю курфюрста.

[1] Актом агрессии (лат.)

Иоганн Сигизмунд оценил по достоинству главу небольшого посольства литовцев. Был он высок, необычайно крепок телом и прямо-таки непроходимо туп. А от тупости своей ещё и упрям, что твой баран. На все предложения, сделанные ему полковником фон Иреном, он твердил явно заученные фразы и соглашался лишь на то, что было ему сказано.

Курфюрст оценил отличный ход великого князя литовского. Прислать не опытного дипломата, который станет торговаться за уступки, но дубоголового вояку, который знает лишь «от и до» и не сделает и шагу за пределы, поставленные ему тем же великим князем. Ход красивый, пускай он и оставил их в дураках, придётся с этим смириться. Но уж на переговорах с самим московским выскочкой Иоганн Сигизмунд отыграется по полной.

Он уже определил для себя линию поведения и решил получить от этой войны максимум. Не только независимость, но и земель прихватить. И в этом ему должен оказать помощь как раз великий князь. Пускай делом доказывает свои союзнические предложения, прежде чем он, Иоганн Сигизмунд, примет их и сделает для него хоть что-нибудь в ответ.

И вот спустя пару дней после визита литовских переговорщиков, между лагерями поставили самый большой шатёр, какой нашёлся в обоих армиях. К нему прибыли делегации с обеих сторон, возглавляемые пока ещё не правителями, но гетманом Ходкевичем и Станиславом Кишкой от литовцев. И генералами Оттенгартеном и графом Вальдеком, командовавшим дивизией в армии курфюрста, с прусской стороны. Они должны были провести прелиминарии, договориться о протоколе, чтобы уже после этого, встретились и правители государств, лично явившиеся на поле брани.

Организовать встречу условились в полдень следующего дня. Именовать друг друга князья должны будут не иначе как братьями, все переговоры станут вести на немецком языке, который понимают оба. И главное, в свите у обоих не должно быть более одного десятка рейтар. А в самом шатре, кроме великого князя с курфюрстом, сможет присутствовать лишь один человек от каждого из них. Ходкевич от литовцев, а граф Вальдек от пруссаков. Все эти условия были одобрены обеими сторонами, о чём был подписан протокол, составленный в двух экземплярах на двух языках, заверенный всеми четырьмя переговорщиками. После, когда великий князь с курфюрстом ознакомились и поставили на обоих протоколах свои подписи, они отослали по экземпляру в лагерь уже не противника, но ещё не союзника. Потому что ни о какой войне, после настолько серьёзной подготовки к переговорам, речи быть уже не могло.

И тут же, насчёт этого, курфюрсту попытался попенять генерал Оттенгартен.

— Ваша светлость, — заявил он, — мы ведь шли сюда на помощь сюзерену, чтобы подавить мятеж, а вы затеваете переговоры с мятежниками. Разве это приемлемо?

— Отчего же нет? — пожал плечами Иоганн Сигизмунд. — Мой польский тёзка потерял Литву. Вы же видите, они уже и сейм провели по всем правилам и даже великого князя себе выбрали. Теперь это уже не мятежники, но правители независимого государства, которое не воюет с Пруссией. Отчего же я должен нападать на них?