Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 30)

Мы встретились с князем Острожским в зареченском имении канцлера Сапеги, куда приехали в тот же день, как князь подошёл к Вильно. И прибыли весьма представительной делегацией. Кроме старших Радзивиллов в имение Сапеги отправились гетман Ходкевич, и сам Сапега, распоряжавшийся на правах хозяина. Правда, сейчас здесь хозяйничал Острожский, однако Сапегу это как будто вовсе не волновало.

— Надо готовиться к битве, паны-братья, — первым делом заявил он, как только мы расселись за столом в самом большом помещении имения.

Слуг отсылать не стали, теперь уже в конспирации смысла не было. После того, что рассказал Януш Радзивилл, инкогнито присутствовавший на том самом пиру, где князь Острожский призвал все принести присягу мне, как великому князю литовскому, какая уж тут конспирация.

— Зачем вы так поступили, Иван Константинович? — поинтересовался у него Сапега.

Я снова предпочитал помалкивать, и Острожский, не знакомый пока с ситуацией, принимал меня не более чем за ширму для реальных деятелей рокоша.

— Лев Иваныч, — рассмеялся Острожский, которого, похоже, веселил отказ от польскости и возврат к исконной литовскости, включая именование по имени-отчеству, — вы ещё долго бы тут судили да рядили, готовились к войне с Жигимонтом, — он и короля назвал на литовский манер, — пока он бы не оказался прямо под стенами Вильно. И долго бы город ему противостоял? Что-то мне сомнительно. Вильно — не Смоленск, всегда найдётся тот, кто польстится на королевское золото и прощение и отроет ворота в нужный момент. А не найдётся такого, всё едино долго не продержался бы. Стена деревянная и город не замыкает. Пустили бы красного петуха, и поминай как звали.

— Но вы, Иван Константинович, спровоцировал Жигимонта нанести удар как можно скорее, — протестовал Сапега, — когда мы не готовы сражаться с ним.

— А мы никогда не будем готовы, — осадил его Острожский. — К войне подготовиться нельзя. Её надо начинать тогда, когда противник готов к ней меньше чем ты.

Тут я был с ним полностью согласен. Сколько не готовься, в первые же дни похода станет ясно, что забыли, о чём не подумали и чего не хватает. И тут же приходится решать, без чего можно обойтись, а за чем придётся слать, а если слать, то куда.

— Я считаю Иван Константинович поступил совершенно верно, — заявил я, — спровоцировав Жигимонта Польского на немедленную реакцию. Польский король, — я дважды подчеркнул, что противник наш лишь король польский, к Литве более никакого отношения не имеющий, — обязан выступать как можно скорее, каждый день промедления продемонстрирует его слабость, и с каждым таким днём всё больше шляхтичей, что сейчас колеблются, решится выступить против него. И не только в Литве, но и в Коронных землях, что прежде были литовскими.

— Верно подмечено, юноша, — согласился Острожский, — вы и правда, как о вас гласит молва, отличаетесь многолетним умом.

Это была очередная проверка, из тех, что сыпались на меня как из рога изобилия с тех пор, как я оказалась в литовской земле.

— Иван Константинович, — я чётко выговорил его имя-отчество, — если вы признаёте во мне своего покровителя, великого князя литовского, чья власть идёт от Витовта, Кейстута и Миндовга,[1] то извольте проявлять ко мне положенное уважение.

— Уважение, юноша, — в том же тоне ответил мне Острожский, — ещё заслужить надо.

— Если вы объявили меня великим князем, — возразил я, — и признали себя моим вассалом, о каком ещё уважении вы можете говорить? Если я для вас — великий князь литовский, то вы обязаны подчиняться мне в тех границах, что очерчены золотыми шляхетскими вольностями, и уж точно выказывать уважение вассала к своему сюзерену.

— Но лишь сейм может избрать великого князя, — начал Сапега, — и потому решение Ивана Константиновича давать присягу вам, Михаил Васильевич, было несколько преждевременным.

— Плевать на сейм, — отрубил Острожский, — если мы, литовская магнатерия, выступим на нём в поддержку Михаила Васильевича, — он с куда большим нежели только что вежеством кивнул мне, и я понял, что очередную проверку прошёл, — то ему суждено будет стать великим князем литовским. Сейм одобрит любое наше решение.

Вот тебе и шляхетские вольности. Но ведь прав всегда больше у того, у кого больше денег. Если в Русском государстве ценится ещё и местнический ранг, близость к царю и заслуги рода, то в Речи Посполитой, обеих её частях, важны лишь размер и богатство твоего надела. Коль он позволяет тебе именоваться магнатом, ты можешь влиять на реальную политику, что в Варшаве, что в Вильно. А ежели нет, то остаётся только саблей бряцать за золотишко тех, у кого его довольно, чтобы купить тебя и ещё какое-то количество шляхтичей для отстаивания своих интересов.

— Великий гетман, — обратился я к Ходкевичу, — и вы, панове, раз уж князь Острожский своим поступком сделал наш замысел явным, пришла пора отправлять в Варшаву знаки вашей власти. С сего дня, Антония Великого,[2] мы должны объявить не рокош и не конфедерацию, но составить манифест от имени литовской магнатерии, в каковом манифесте объявить о разрыве Люблинской унии и отделении Великого княжества Литовского от Короны Польской.

— В том же манифесте, — добавил Острожский, — следует уведомить короля Жигимонта о присяге, принесённой литовской магнатерией великому князю Михаилу Васильевичу Скопину-Шуйского.

Вот тут я понял, что Рубикон перейдён. Благодаря Острожскому пути назад у меня уже не осталось.

— Аφήστε τον κύβο να πεταχτεί,[3] — неожиданно даже для себя самого произнёс я, удивив всех, находившихся в комнате.

[1]Кейстут (лит. Kęstutis; ок. 1297 — 15 августа 1382, Крево) — великий князь литовский (1381–1382), князь трокский (1337–1382), сын Гедимина, брат и фактический соправитель Ольгерда, отец Витовта. Миндовг — основатель первой династии великих князей литовских, первый король Литвы, первый правитель Великого княжества Литовского

[2] 17 января

[3]Да будет брошен жребий (греч.) — согласно Плутарху знаменитую фразу Цезарь произнёс не на латыни, а на греческом языке

Сигизмунд Третий, милостью Господа король польский и великий князь литовский, et cetera, et cetera в ярости разорвал поданный ему манифест. Он едва удержался от того, чтобы отхлестать им по лицу подканцлера Крыского, настолько силён был монарший гнев. И тем сильнее был он оттого, что Сигизмунд отлично понимал — король Франции или даже московитский царь нечто подобное себе вполне могут позволить, а он, милостью Господа, несчастный король польский, нет. А всё из-за многочисленных, ограничивающих его власть артикулов и постановлений сената, закрепивших те самые золотые шляхетские вольности, не позволяющие королю самовластно распоряжаться в государстве.

— Всех, кто подписался под этой бумагой, — ногой в изящной туфле он поворошил обрывки манифеста, — объявить hostes civitatis.[1] Надеюсь iudicium iustum,[2] пан великий канцлер, — обратился король к присутствовавшему в комнате для совещаний епископу Гембицкому, — нашего Senatus[3] подтвердит мой приговор и добавит вечную и полную банницию, а лучше всего infamia,[4] конечно же, с конфискацией всех поместий мятежных магнатов в пользу Короны Польской.

— Не думаю, что в сенате вы встретите сопротивление, — кивнул Гембицкий, — ибо Magnates Lithuaniani[5] и их представителей нынче нет в Варшаве, а польские депутаты единогласно проголосуют за это.

Конечно, ещё бы им не проголосовать, когда они уже в уме станут делить между собой образовавшиеся староства. Из земель Радзивиллов или Острожского можно сделать не один десяток.

— Но этого недостаточно, ваше величество, — продолжил Гембицкий. — Феликс, сын мой, будь любезен, подай его величеству второй документ.

Словно чувствовавший желание короля отхлестать его манифестом литовской магнатерии, Крыский подходил со вторым документом осторожно и, подав его королю, поспешил отступить на пару шагов. Однако на сей раз никакой опасности ему не грозило, потому что текст королевского универсала, подготовленного Гембицким, при содействии самого Крыского, весьма понравился королю.

— Присоединить все земли Великого княжества к Короне Польской… — вслух читал самые понравившиеся предложения Сигизмунд. — Запретить само название Литва и Великое княжество… Переименовать земли в Новую Польшу…. А это я и сам уже хотел сделать, — он усмехнулся, читая о реквизиции земель мятежников в пользу короны и присоединении их к королевскому домену, — тем лучше, что они сами прислали мне символы своей власти, — добавил он. — Великолепно, ваше преосвященство, — выдал его величество, прочтя универсал дважды и не найдя ничего, что бы ему в его тексте не пришлось бы по душе. — Вы воистину великий канцлер!

Король жестом подозвал Крыского и велел ему переписать универсал начисто, подготовить несколько копий.

— Я подпишу его нынче же, — закончил король, — и прошу вас, ваше преосвященство, огласить его на ближайшем заседании сената, дабы Viri Senatores[6] рассмотрели его как можно скорее.

— В положительном решении можете не сомневаться, ваше величество, — заверил его Гембицкий.

Они с Крыским покинули комнату для совещаний, однако на сегодня у его величества был запланирован ещё не один визит. И следующим вошёл гетман Жолкевский. Пройдя к трону и поклонившись королю, гетман послушно ожидал, когда тот обратится к нему. Всем своим видом Сигизмунд демонстрировал крайнюю степень недовольства великим гетманом, и Жолкевский понимал, на то есть причины. Слишком много причин. Булава в его руках осталась только потому, что претендент на неё, Пётр Павел Сапега, оказался в плену у московитов. Но теперь-то ему гетманская булава не светит вовсе, после того, что учудил его старший родич. Чему Жолкевский был откровенно рад в отличие от короля. Несмотря на всю свою неприязнь к Жолкевскому, Сигизмунд отлично видел, других полководцев, способных взять на себя командование всей королевской армией попросту нет. Как бы ни заносились Потоцкие, им до гетманской булавы ещё тянуться и тянуться, несмотря на все поражения Жолкевского. Был ещё литовский гетман Ходкевич, тоже полководец не из последних, да вот беда, его подпись стояла в разорванном королём манифесте первой. А иные как и вовсе полководческими талантами слишком сильно уступают великому гетману, чтобы даже в самых смелых мечтах подумать о его булаве.