Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 119)

Он сделал знак кому-то из секретарей, и он, и епископ Гембицкий взяли с собой внушительную свиту из молодых людей, вооружённых писчими принадлежностями и нагруженных целыми кипами листов бумаги. Младший секретарь подал Сапеге внушительный свиток, где были записаны все основные положения договора, вынесенного на обсуждение сейма. Ради него, собственно, сейм и собирался. Чтение его заняло почти четверть часа, и я поразился таланту Льва Иваныча: он читал сам, выделяя акцентами нужные места, а когда надо, наоборот, говорил тише, чтобы не привлекать внимания. По окончании же поставил тоном такую жирную точку, что казалось, припечатал ею всех в зале.

— А как же быть с теми магнатами и шляхтой, — высказался-таки подканцлер Крыский, ближайший сподвижник епископа Гембицкого, — что проживает на тех землях, кои вы из Короны Польской в Великое княжество записать желаете?

— Они вольны либо принести присягу великому князю литовскому, — с расстановкой ответил ему Сапега, — либо покинуть пределы Великого княжества со всем имуществом. Исключение — лишь род Пацев, запятнавших себя предательством: их земли и прочее имущество по решению Трибунала Великого княжества Литовского конфискованы в пользу казны.

Несколько мгновений в Трёхколонном зале стояла гробовая тишина. Хорошо слушать препирательства сильных мира сего, но когда они объявляют свои кондиции, все сказанные слова вот-вот станут реальностью, как только на документе появится королевская подпись и печать. И это обрушивается на плечи тяжким грузом, пригибает к земле, ведь не каждый день становишься свидетелем гибели собственного государства.

Но всё же тишина эта не продлилась долго: кто-то в зале уже готов был выкрикнуть ту самую, почти магическую формулу, что превращает в пыль результаты переговоров, интриг и соглашений. Лишь одно слово, что перечеркнёт все достигнутое двумя канцлерами договорённости. Именно на него и рассчитывал епископ Гембицкий, соглашаясь едва ли не на все условия, навязанные Сапегой. И кто-то уже готов был произнести его, пустив прахом все мои усилия.

Но прежде чем нашёлся такой шляхтич, ведь никто не хотел лезть вперёд других, опасаясь мести литовских магнатов да и моей личной тоже, я первым обратился ко всем, собравшимся в Трёхколонном зале.

— Прежде чем кто-либо произнесёт veto, панове сенаторы и депутаты, — сказал я, — пускай вспомнит, что под стенами Варшавы стоит литовское и союзное ему прусское войско. И простоит оно здесь столько, сколько понадобится, чтобы утвердить все оглашённые паном Сапегой кондиции. И провиант, фураж, деньги оно будет брать с Варшавы и Мазовии, бремя содержания его падёт на плечи варшавян и мазовецкой шляхты.

О мужиках, которые на самом деле станут кормить нашу армию и есть кору деревьев и лебеду с голодухи, потому что самим хлеба не хватит, я не стал говорить, о таких мелочах на сейме не задумывались. Но и так мои слова заставили многих задуматься всерьёз. Сила — за Литвой и Пруссией, и за две недели наши армии оставят от Варшавы и Мазовии, если не разорённый, то уж точно подчистую ограбленный край. А ведь многие тут были как раз из мазовецкой, достаточно зажиточной шляхты, им ведь ближе всего ехать, да и в Варшаве родня или друзья есть, проще всего на сейм прорваться. Конечно, липки, разорявшие Мазовию, покинули коронные земли, но оставались лисовчики, которым я не спешил отдавать приказ возвращаться в Литву, держа их в осадном стане под стенами Варшавы. Очень уж хорошим они напоминанием всем о том, что может быть, если не удастся договориться.

— Чем скорее будут подписаны его величеством и утверждены сеймом изложенные паном Сапегой кондиции, — завершил свою речь я, — тем скорее литовское и прусское войска покинут Мазовию и пределы Польского королевства.

Рассерженный гул стих, уступив место тяжкому молчанию. Мне оставалось только добавить знаменитое «Vae victis», однако накалять обстановку ещё сильнее я не стал. Она и без моих слов была подобна бочке с порохом, а любое слово станет даже не фитилём, но ударом молнии.

И она ударила, но не в Трёхколонном зале, а на Замковой площади.

После говорили, что из королевского дворца выбежал всклокоченный шляхтич с простреленным лбом и заросшим бельмом глазом, рвал на себе волосы из чуприны и кричал безумным голосом:

— Панове, товарищи, братья, они, как иуды, продают там отчизну и бесчестят её! — надрывался он. — Кто имеет право отрывать от неё провинции, переходить к другому народу, отрекаться от своей крови⁈ Братья, это позор, измена, убийство, злодеяние!.. Спасите отчизну, братья! Именем Бога, кто шляхтич, кто честен, спасите родину-мать! Отдадим же свою жизнь за неё, не пожалеем головы! Лучше на свет было не родиться тому, кто теперь не отдаст своей жизни!.. Спасите родину-мать!

И эти крики безумца взорвали-таки бочку с порохом, в которую превратилась Варшава. На Замковой площади никто у шляхтичей оружия не отбирал, они тут же взялись за сабли и принялись с азартом резать друг друга. Литовцы, немцы, поляки — каждый сцепился с каждым, вспоминая старые обиды, отдавая старые и новые долги. Засверкала сталь, полилась кровь, и этого было уже не остановить ни солдатам варшавского гарнизона, ни рейтарам Козигловы.

Резня быстро выплеснулась с Замковой площади на улицы Варшавы. Кругом принялись рубиться литовцы и пруссаки, которых в столице было довольно много: приехавшие на сейм шляхтичи, солдаты магнатских отрядов и варшавяне, взявшиеся за оружие. Рубились отчаянно и жестоко. Это не было избиением, а быстро переросло в уличные бои, захлестнувшие всю Варшаву. Улицы её буквально истекали кровью, а трупы валялись кругом, зарубленные, растоптанные, разорванные на куски. Подчас и не поймёшь, кто это — поляк, литовец, пруссак или ещё кто, просто истерзанный, бесформенный ком человеческого мяса с торчащими белыми обломками костей. Многих после хоронили в безвестные могилы с крестами без таблички с именем-фамилией.

И тут настал второй звёздный час Александра Юзефа Лисовского. Пренебрегая приказом не входить в Варшаву, он повёл своих людей и ворвался в столицу с огнём и мечом. Первым делом подпалил несколько домов на окраине, а после его всадники, словно татары, промчались по улицам, рубя всякого, кто вставал на их пути или не убирался с него достаточно быстро. Объединившись с рейтарами Козигловы, Лисовский легко подавил сопротивление примкнувших к восставшим солдат варшавского гарнизона, и вот тут уже по улицам столицы потекли настоящие реки крови. Уж что-что, а наводить порядок самым жестоким образом полковник Лисовский не только умел, но и любил, ведь после резни всегда приходит черёд грабежа.

Как Варшава не сгорела в итоге, одному Господу Богу ведомо. Наверное, помогло заступничество Богородицы, ведь в самый жестокий час на улицы вышел примас Польши, архиепископ Гнезненский Войцех Барановский. Высоко подняв над головой список знаменитой иконы Ченстоховской Богоматери, он шёл по залитым кровью улицам крестным ходом, сперва в окружении служек и отряда особо рьяных в вере шляхтичей, двое из них поддерживали его под руки, не давая опустить икону. Они распевали псалмы и гимны, а в перерывах архиепископ принимался увещевать всех, кто творил на его глазах насилие, и порой даже залитые кровью по локоть руки лисовчиков опускались, и они бежали прочь, будто черти, не вынося лика Пречистой Девы.

В королевском же дворце в это время творились совсем другие дела, и многие из присутствующих при подписании договора, оглашённого Сапегой, и дополнительных протоколов к нему, включённых курфюрстом Бранденбургским Иоганном Сигизмундом, могли воскликнуть: «Vae victis», ибо в тот первый день сентября года одна тысяча шестисот одиннадцатого от Рождества Христова Речь Посполитая перестала существовать.

Так закончился последний и самый короткий в её истории сейм.

Эпилог

После сейма, покончившего с Речью Посполитой и давшего Литве не просто прежние вольности, но фактически перечеркнувшего всё, что было сделано польскими королями со времён Ягайло и Кревской унии, соединившей два государства, работы было ещё очень и очень много. Самым простым оказалось вернуться, потому что никаких конфедераций по пути к границе не было и в помине. Шляхта сидела по городам, замкам и имениям тише воды, опасаясь страшных лисовчиков, о чьих бесчинствах в Варшаве, где, как всем известно, улицы текли кровью, ходили самые страшные слухи. Передаваясь из уст в уста, они превращались в такие небылицы, что возвеличивали самого полковника Лисовского едва ли не до масштабов hostis humāni genĕris.[1] Кое-кто же на полном серьёзе утверждал, что Лисовский — никто иной, как один из всадников Апокалипсиса, правда, тут версии разнились: одни считали его Войной, а другие — Мором, хотя за первыми было явное преимущество. Слыша о чём-то подобном, Лисовский только ус подкручивал, раздуваясь от важности.

Вообще, его полк теперь, когда закончилась война, стал для нас проблемой. Долго держать в узде такую орду давно привыкших к грабежу и насилию ублюдков, в каких превратились его солдаты, было невозможно. Их срочно требовалось куда-нибудь отправить, и новое назначение быстро нашлось. Даже особо думать не надо было.