Борис Сапожников – На Литовской земле (страница 104)

Вместе с гостями прибыли и молодые, под стать самому Томашу Замойскому, офицеры. Станислав Конецпольский и сын Жолкевского Ян вместе с племянником опального гетмана великого коронного Александром Балабаном, который дважды его величеству жизнь спасал, и того, конечно же, Сигизмунд не позабыл. Он чужие заслуги, особенно такие, никогда не забывал, как впрочем и промахи.

— Я приветствую вас, грядущие спасители всей Речи Посполитой, — поднявшись с трона, провозгласил король. — Vivat пан Замойский, что пришёл на помощь короне польской со всей своей ратью!

— Vivat! Vivat! Vivat! — громоподобно ответил тронный зал и Александр Ходкевич старался не меньше прочих, восклицая хвалу юному Томашу Замойскому, в душе же радуясь, что его величество обошёл вниманием, не выделил отдельно Жолкевского. А ведь тот, спасший Вишневецких и Збараж, отправивший людей на подавление казацкого бунта в самое сердце его — на Сечь, был достоин хвалы ничуть не менее, если не более, нежели Томаш Замойский, чьи люди только и делали, что сидели в замке и на помощь прибыли лишь в последний момент.

Конечно, офицеры даже гусарских хоругвей, из войска Жолкевского выглядели не так блестяще, как офицеры Замойского. Одежда их носила следы многих починок, хотя у многих и была богатой, но дорогая ткань повытерлась, золотой галун пообтрепался, перья на шапочках были далеко не у всех, а у кого были, тоже выглядели не лучшим образом. В сравнении с ними офицеры Замойского ходили настоящими панами: кто в заграничном платье, кто в польском, сверкая золотым шитьём и алмазными пуговицами, много у кого пальцы украшали кольца и перстни с дорогими каменьями. Рукоятки и ножны заграничных шпаг, рапир и сабель у офицеров Замойского через одного сверкали драгоценностями. Они не боялись выставлять на показ своё богатство. В то время как офицеры Жолкевского, поистрепавшиеся за время войны в украинных воеводствах, похвастаться могли разве что полученными ранами, да только кому они сейчас интересны.

— Я пью чару, — продолжал его величество, поднимая кубок, полный итальянского вина, — во здравие Томаша Замойского и Станислава Жолкевского.

— Здравие! — ответила тронная зала.

И на сей раз Ходкевич уже не был так рад сказанному королём. Всё же Жолкевский не забыт, и отодвигать его на второй план, выпячивая молодого Замойского, его величество не собирался. А значит, вполне возможно, очень скоро разгорится жаркая битва, но не с мятежниками, а среди сторонников короля. Ведь вести такое войско должен не просто региментарий, но гетман. Лишь ему одному оно подвластно будет. И Жолкевский, ясное дело, воспользуется своим шансом, чтобы отнять командование у Ходкевича. Поэтому нужно начинать прямо сейчас. Раз прежде верный союзник королевский референдарий Госевский отказывается признавать Ходкевича, пан гетман польный поищет себе более верных и, что уж скрывать, влиятельных друзей.

Как только отзвучала здравица будущим спасителям Варшавы и всей Речи Посполитой, а его величество уселся обратно на трон, к нему тут же подступил епископ Гембицкий. Все в тронной зале начали разбиваться на небольшие компании и принялись обсуждать последние новости. Этим не преминул воспользоваться и Александр Ходкевич, направившись к подканцлеру Крыскому.

Однако его уже опередил старый Станислав Тарновский, который завёл беседу с подканцлером. И всё же Ходкевич решил немного пренебречь правилами хорошего тона и подошёл к ним.

— Спешу приветствовать вашу милость, — обратился он к Тарновскому. — Вы вовремя убедили юного Томаша прийти на помощь его величеству.

— Чёрта с два, — ответил желчный старик, который в силу возраста плевать хотел на все придворные политесы. — Кретин Жолкевский вскружил юнцу голову, и тот потащился со всем войском к столице. Спасать Речь Посполитую, видите ли. А много ли от неё осталось, а, панове? Думаете, до Замостья манифесты королевские не дошли?

— Литва подняла мятеж, и теперь весь народ её должен понести за это суровую кару, — внушительно произнёс Крыский.

— Такими словами легко бросаться, стоя под стенами Вильно, — рассмеялся Тарновский, — а не когда вражеская армия стучится в ворота Варшавы.

— Однако войско покинуло Замостье, — заметил Ходкевич, — и сильно преумножило королевские силы. Теперь у мятежников куда меньше шансов взять Варшаву.

— А вы предполагаете так и сидеть в её стенах? — поинтересовался у гетмана Крыский.

— В перспективе, — честно ответил Ходкевич, — это был бы наилучший план, потому что блокировать город враг не может, и столица будет исправно получать всё необходимое хоть с правого берега, хоть по Висле. Отрезать нас мятежники не сумеют. Теперь, когда в столицу вошло такое войско, им не взять её штурмом, на что у них явно был расчёт, без тяжёлых орудий. А их у мятежников нет, и взять их они просто ниоткуда не могут.

— Отличный план, пан гетман, — без тени иронии в голосе произнёс Тарновский. — Пускай враг теряет людей в штурмах, мы же можем и за стеной посидеть. Поглядим, как они обожрут всю округу и вынуждены будут убираться отсюда подобру-поздорову, когда вся Мазовия и Великопольша встанут, наконец, против них и обрушатся, если не единым кулаком, так несколькими десятками шляхетских конфедераций. Я мало знаю о вас, пан гетман, — с уважением добавил старик, — однако сейчас вижу перед собой мужа достойного и рассудительного.

— Однако по вашему тону, пан Станислав, — заметил Ходкевич, — я понимаю, что предложенный мной план не встретит понимания.

— Жолкевский, чёрт бы его побрал, грезит победой над московским выскочкой, занявшим великокняжеский престол в Литве, — кивнул Тарновский, — и хуже всего, что его величество в этом полностью Жолкевского поддерживает, несмотря на всю свою к нему неприязнь.

— Они оба терпели поражения от этого самозваного великого князя, — поддержал его Крыский, — и желают победить его в открытом бою, а не взять измором. И тут их переубедить будет сложно.

— Особенно, — почувствовав, что сейчас самый верный момент, заметил Ходкевич, — если Жолкевский вернёт себе булаву великого гетмана коронного.

Крыский какое-то время глядел на него, как будто решая, что сказать в ответ, однако его опередил Тарновский. Всё же у возраста есть преимущество, можно высказываться прямо, никто тебе не попеняет за грубиянство. Ведь всегда можно сказать, что при Батории всё было совсем не так, и вельможные паны не гнушались прямо высказывать свои мысли не прибегая в политесам.

— Если Жолкевский получит булаву, — высказался он, — то выведет войско за стены для противоборства с мятежниками и угробит его.

— Отчего же? — удивился Крыский, решив несколько сгладить резкость слов старика Тарновского. — С объединённым воинством из Замостья и Жолкевского у нас больше солдат, нежели у противника. Все они превосходно обучены и в полевом бою стоят побольше собранной с бору по сосенке армии мятежников.

— Они уже трижды показали, чего стоит их собранная с бору по сосенке армия, — отмахнулся Тарновский. — А этот кретин Оссолинский уничтожил почти всю кавалерию, лучшую силу польской армии. Без неё в поле мы будем с мятежниками на равных, а как умеет воевать при таких шансах московитский князь, все уже давно знают.

— Именно поэтому, — решил настоять на своём Ходкевич, — гетманская булава не должна достаться Жолкевскому, чтобы он не имел шансов проталкивать свою идею.

— Будет у него булава или нет, — мрачно предрёк старый Тарновский, — а войско выйдет из-за стен, и тогда… — Он помолчал мгновение, но всё же продолжил: — Да поможет нам Господь и Пречистая Дева Мария.

И все трое перекрестились, от слов Тарновского веяло могилой.

Курфюрста я встречал в лагере штурмовой дивизии, заодно и малый смотр дал ей, чему гетман Ходкевич, командовавший ею, даже обрадовался. Пока мы ждали возвращения пана Козигловы, которого я снова отправил на предварительные переговоры с представителем курфюрста, в прошлый раз он с ними отлично справился, мне показали как ловко штурмуют насыпанные валы с утыканными кольями верхушками лановые пехотинцы. Наверху же стояли наёмники, которые всеми силами пытались столкнуть их вниз.

— Прежде бывало даже до крови доходило, — сообщил мне Ходкевич, — уж больно тогда злы люди были. Теперь же как игра для них это. Я приказываю каждое утро валы на пол-ладони подсыпать, и делают это выбранцы, ежели штурмом взять не сумели или же шотландцы, коли их-таки собьют оттуда.

— Отлично, пан гетман, — кивнул ему я, — просто отлично. Жаль, конечно, план баталии изменился теперь, когда в Варшаву пришли войска Замойского и Жолкевского. Вряд ли теперь будем штурмовать её.

— Уверен, — согласился со мной гетман, — король поспешит вывести из города войско, чтобы разбить нас. Сил у него теперь для этого вполне достаточного. Приватные войска Замойского отличаются дисциплиной и отлично укомплектованы и вооружены. Жолкевский же своих людей спаял кровью в украинных воеводствах, в битвах с казаками Сагайдачного.

— И вы считаете: ваш брат, который носит булаву гетмана польного, — поинтересовался я, — решится на это?

— Он человек в высшей степени разумный, — покачал головой Ходкевич, — и вряд ли стал бы поступать так. Это риск, а с войсками Жолкевского и Замойского у нас крайне невеликие шансы взять Варшаву, даже если к нам присоединится курфюрст. Однако сейчас его голос при королевском дворе будет звучать очень тихо, куда тише нежели голоса тех, кто захочет вывести армию в поле и побить нас. Слишком уж многим, начиная с самого Жигимонта, хочется поквитаться за былые поражения.