Борис Сапожников – Две Войны (страница 3)

— Почему вы не писали об этом императору? — холодно спросил д'Абиссел.

— Не писал! — взорвался де Локк. — Я не писал!!! Смотрите!!! — заорал он, подбегая к столу и выхватывая из одного из ящиков кипу пергаментов — на взгляд штук десять-пятнадцать. — Почитайте! Это ответы на мои письма из Аахена и Феррары! — Он швырнул всю кипу в нас. Глаза его горели каким-то запредельным бешенством.

Я поднял один из разлетевшихся листов и прочел: «Не создавайте панической обстановки, распространяя слухи, не соответствующие действительности. Если забыли, напоминаю, что сие есть преступление как против светской власти, которое может быть расценено как предательство, так и против Веры и Господа. Но это уже относится к компетенции Церковного трибунала». И подпись: Юбер де Лейли. Я отчего-то не сомневался.

Эмри тем временем проглядел еще несколько и в швырнул их обратно на пол, припечатав кованным сапогом.

— Его бы сюда, мать его. — Эмри ударил кулаком по стене. — Пусть глянет на все это. Я вернусь в столицу, там стены запляшут!

— Но главная опасность исходит не оттуда, — произнес успокоившийся де Локк. Он не стал собирать бумаги, просто подошел к нам, протопав по пергаментам. — Юг Нейстрии и почти вся Аквиния охвачены как чумой новой сектой, которой руководит ведьма по имени Гретхен Черная. Они отвергают Господа и обряды их очень похожи на поклонение Баалу. У себя я не допускаю подобного, но есть сведения, что некоторые из комендантов фортов и глав городов опускают руки. Это губит сильней и быстрей любых врагов, их города гниют изнутри и готовы сами открыть ворота врагу.

— И клирики допустили это?! — не мог не возмутиться я. — Они всегда расправлялись с любыми культами в два счета.

— Да, — кивнул де Локк, — священники обычно работали на славу. Однако с Гретхен у них что-то не сложилось, вполголоса и подальше от самой распоследней церкви поговаривают о предательстве в рядах.

— Не стоит верить всем досужим домыслам и сплетням, — с такими словами в комнату де Локка вошел изящного телосложения клирик в алом одеянии, под которым отчетливо угадывалась бригантина, из-за наборного пояса торчал шестопер, берет инквизитора, украшенный двумя белоснежными перьями (соответствующими количеству крестов священника), незнакомец держал в левой руке. Мы обернулись к нему и склонили головы для благословение.

— Итак, господа, — обратился к нам клирик, — вы, значит, и есть та помощь, что прибыла к нам из Аахена?

Лицо и голос у него были донельзя благообразными и приятными, казалось, перед нами не живой человек, а святой с храмового витража.

— Я граф Эмри д'Абиссел «императорский посланец», — покачал головой Эмри, — а люди, прибывшие со мной, моя охрана, не более. С кем имею честь?

— Отец Вольфганг, — ответил клирик, — возглавляю здешних баалоборцев. Приятно познакомиться, хоть и в столь скорбное время. А как зовут молодого человека?

— Зигфрид де Монтрой, — учтиво поклонился я, — взаимно рад нашему знакомству.

— Опять же стоит сослаться на время и обстоятельства, — вновь обаятельно улыбнулся клирик, — но Господь не оставляет в беде верных детей его. Мы одолеем козни Hostis generis humani[8] и темной богини Смерти.

— Если только Господь не оставил нас, — произнес мрачным голосом де Локк, заставив нас с Эмри изумленно замолчать. Говорить такое в присутствии клирика — чистое самоубийство.

Однако еще сильней нас удивил сам клирик. Он лишь практически ласково улыбнулся де Локку и произнес:

— Господь оставляет лишь тех, кто отказался в душе своей от Него, впустив туда на Его место глухое отчаяние. Побори сначала себя, граф де Локк, и враг сам падет к твоим ногам.

— Даже тот, которого не берет честная сталь, — столь же мрачно бросил комендант Бриоля.

— Любой враг, — подтвердил клирик. — Вспомни Катберта Молота, сокрушавшего таких тварей, что многие удивлялись как их земля носить может.

— Только не надо вновь вспоминать твои излюбленные похождения святого, — отмахнулся от него де Локк. — Я тысячу раз слышал и о его драке с Королем кракенов и о том, как он в одиночку сразил Огненного дракона Шэади.

— О них, заметь, также все говорили, что их невозможно побороть в честной схватке, — победным тоном добавил клирик.

— Граф Роланд, — встрял в их спор я, — прикончил великана, разорявшего целые провинции, еще будучи оруженосцем. Но это не спасло его от гибели в Ронсевальском ущелье от рук мавров и сарков.

— Что вы хотите этим сказать, молодой человек? — поглядел мне в глаза отец Вольфганг. Я заметил, что он очень редко употребляет столь любимое клириками обращение «сын мой».

— Лишь то, отец Вольфганг, что очень легко сражаться в врагом, когда он стоит с тобой лицом к лицу, — ответил я, — и куда сложнее увернуться от кинжала, нацеленного в спину. Завистник и одновременно лучший друг моего бывшего сэра предал его и навел мавров и сарков на наш отряд.

— Так вы были тогда с графом Роландом в Ронсевале? — удивился де Локк. На отца Вольфганга мои слова не произвели особенно впечатления, словно он и так знал кто я. А может и вправду знал?

— Перед смертью он посвятил меня в рыцари, — кивнул я, снова вспоминая тот день, — ударив Дюранадалем по плечу.

Сарки откатились в очередной раз, оставив на залитых кровью камнях Ронсевальского ущелья множество трупов, но были среди них и солдаты из «копья» моего господина. Нас осталось всего ничего, а мавры, гарцевавшие за спинами дикарей еще не вступали в бой.

— Негоже тебе умирать оруженосцем, Зигфрид, — обратился ко мне мой сэр. — Опустись на колено, — скомандовал он следом.

Потрясенный я припал на колено и следом плеча моего коснулся окровавленный клинок Дюрандаля — меча моего сэра, с одинаковой легкостью рассекавшего и камни, и доспехи врагов, и тончайшие дамские платки. Вот она акколада, которой я ждал столько лет. Теперь я — рыцарь, однако ничего для меня не изменилось. Не спустились с небес ангелы Господни и не вострубили в трубы, не поразили они копьями наших врагов, да и в душе моей отнюдь не гимны пели. Ну что же, наверное, всегда так противно бывает, когда сбывается твоя мечта, что лелеял много лет.

— Встань же, сэр Зигфрид де Монтрой, рыцарь императора Каролуса Властителя, — в меру торжественно закончил формулу посвящения в рыцари (от которой я, занятый своими мыслями, услышал лишь окончание) граф Роланд.

— Атакуют! — следом за этими словами воскликнул рейнджер, наблюдавший за нашими врагами. — Мавры пошли в атаку!

Мы с графом вскочили на двух последних коней нашего отряда — остальные солдаты «копья» больше привыкли сражаться пешком, а не в седле. На нас уже летели мавры в развевающихся одеяниях поверх легких кольчуг, опуская длинные копья, украшенные волосяными бунчуками. Я вытащил из ножен свой меч, проверил укрепленный за спиной боевой топор, который куда удобнее клинка в тесноте заполошной рубки да еще и в столь узком ущелье, как Ронсеваль.

Как назло в голове стали рождаться строчки — «Вижу десницы скал, грохот щитов эмаль, чую беду и смерть в имени Ронсеваль». Вовремя, ничего не скажешь. Грохот щитов, да? Этого предостаточно! Мавры врезались в наш строй, легко разметав усталых до последнего предела пехотинцев и окружив нас с графом. Я отражал их атаки покуда меч и щит могли противиться вражьим саблям. Дерево щита искрошилось в щепу, полопались кожаные лямки, а следом со стеклянным звоном переломился пополам иззубренный меч. Я сорвал с пояса топор, однако прежде мавры успели пару раз достать меня, не смотря на все усилия графа, прикрывавшего меня своих щитом пока я был безоружен. Если б не он, я умер бы еще тогда. В благодарность я первым от всей души рубанул мавра, ткнувшего моего бывшего сэра саблей в бок. Тяжелый обух боевого топора опустился на правое плечо мегберранца. Я быстро освободил оружие, чтобы принять на окованную сталью рукоять топора, клинок следующего врага. Сведя его в сторону, я использовал инерцию своего и вражеского движений и следом обух топора врезался в грудь мавра. Мегберранец откинулся в седле, широко взмахнув руками, напомнив мне умирающую хищную птицу.

Несколько удачливых мавров подобрались к графу и теперь двое вонзили ему в спину свои кривые сабли. Я рванулся к ним, на скаку опуская на легкий шлем первого топор, выдернул, чтобы тут же рубануть следующего не успевшего опомниться мавра. Обух вошел в тело врага плохо, повредив лишь плечевой сустав и ребра противника, к тому же надежно засел в нем. Перехватив рукоять, я изо всех сил рванул ее вверх — обух вышел с отвратительным чмокающим звуком. Я вновь перехватил его и тут на плечи мне обрушилось что-то большое и массивное. Я рефлекторно поймал это и только тогда понял — на руках у меня лежал граф Роланд, в руке он все еще сжимал обломок Дюрандаля. Меч умер вместе с хозяином.

Я был беззащитен и лишь чудо спасло меня. Чудо и прочный шлем — подарок графа. Стрела, пущенная особенно метким сарком, не пробила его, оставив серьезную вмятину и оглушив меня. Я рухнул на землю, так и не выпустив из рук тела моего бывшего сэра — графа Роланда.

— Первым кого я увидел, открыв глаза, — закончил я свой рассказ, — был граф Ганелон со своим «копьем», «спешивший» на помощь графу Роланду. Вскоре его предательство было разоблачено и Ганелона казнили. Вот только графа Роланда это вернуть не может.