Борис Рыбаков – Ремесло древней Руси (страница 91)

В этом поэтичном описании нового города, в который ремесленники вдохнули жизнь, нас может особо интересовать противопоставление «унотов» (юных, молодых) мастерам. В этих «унотах» можно видеть подмастерьев или учеников, которые незадолго до этого были захвачены татарами. Когда же первый натиск татар несколько ослабел, то в далекий угол Руси к сильному князю Даниилу потянулись вереницы подмастерьев (унотов) и мастеров.

Как мы видели, между мастерами и подмастерьями уже в начале XII в. происходили конфликты, в которых подмастерья старались привлечь на свою сторону население наиболее демократической части Киева — Подола. Правда, это относится к иконо-ювелирному ремеслу, которое обычно опережает другие ремесла в смысле своей социальной организации.

Анализ сложной техники многих производств подкрепляет мысль о длительном ученичестве и о существовании опытных мастеров и их помощников. Ранее всего институт ученичества и подмастерьев должен был возникнуть в сложном ювелирном деле.

В этой связи следует вспомнить выводы, наметившиеся в результате рассмотрения двух новгородских чеканных сосудов XII в. с именами мастеров Братилы и Косты (см. выше в разделе «Чеканное дело»).

Наличие двух разновременных сосудов, из которых один явно воспроизводит другой (или не дошедший до нас третий, являющийся образцом для этих двух), необычность и в то же время разработанность формулы подписи мастера, совпадающей в обоих случаях, возможная связь с новгородским посадником Петрилой Микульчичем — все это позволяет высказать предположение (в порядке рабочей гипотезы), что оба сосуда (или более поздний из них — работы Косты) являются «шедеврами», выполненными на получение звания мастера. Chef d’oeuvre или Meisterstück в эпоху развития цехового строя на Западе служит барьером, ограждавшим касту мастеров от вторжения подмастерьев, но первоначально, в эпоху своего возникновения (Италия — XII в., Франция — XIII в.) институт шедевра был просто случаем для обучившегося — унота «блеснуть своим искусством и получить звание мастера».

Если в древней Руси в XII–XIII вв. существовало деление на мастеров и подмастерьев («унотов» — юных), то вполне возможно и бытование института пробного изделия, а, следовательно, и ремесленных корпораций, внутри которых происходит этот экзамен на звание мастера.

История западноевропейских городов свидетельствует о том, что купеческие и ремесленные корпорации возникают почти одновременно, возникают еще на том этапе внутригородской борьбы, когда и ремесленники, и купечество совместно выступают против феодальных владетелей.

Юридическое оформление известного купеческого братства Ивана на Опоках совпало во времени с переходом важнейшего политического поста посадника из рук князя в руки городского веча.

Спустя два десятка лет возникновение второй купеческой корпорации вокруг церкви Параскевы-Пятницы на Торгу опять совпало еще с одной политической победой вечевого города — новгородцы добились права самостоятельно выбирать епископа, ранее назначавшегося киевским митрополитом.

Таким образом, две первых должности в государстве — посадника и владыки — стали выборными.

Особенно важным для нашей темы является то, что в начале XIII в. в числе лиц, причастных к управлению Новгородом, мы видим представителя ремесленников.

Речь идет об участии городских низов в поставлении новгородского архиепископа Антония (Добрыни Ядрейковича), которому в результате различных коллизий дважды приходилось покидать кафедру.

Первое его назначение произошло вскоре после известного восстания 1209 г. Последний раз он был смещен в 1225 г. На его место был назначен за взятку некий Арсений. Но «простая чадь» устроила вече и прямо с веча отправилась на владычный двор. Арсения «… акы злодѣя пьхающе за воротъ выгнаша, малѣ ублюде богъ отъ смьрти…» Архиепископом в третий раз (в данном случае по воле народа) стал Добрыня Антоний[990].

Самое интересное заключается в том, что вместе с Добрыней Антонием восставший народ «введоша на сени» двух новгородцев Якуна Моисѣевиця и Микифора Щитника. Победа народа увенчалась тем, что ближайшим помощником владыки становится поставленный во время восстания ремесленник Никифор, мастер по выделке щитов. Это событие по своим результатам очень напоминает возведение на владычный стол в XIV в. Василия, опережая его на целую сотню лет.

Если привлечь западноевропейские аналогии, то можно отметить, что в этом же самом 1228 г. восстание ремесленников в Болонье закончилось их частичной победой, цеховые корпорации получили право представительствовать в городском совете. Дело, разумеется, не в случайном совпадении даты, не в том, что в 1228 г. в Новгороде и в Болонье произошли одинаковые по содержанию и результатам явления, а в том, что история русских ремесленных городов в своих общих чертах совпадает с историей передовых городов Запада.

История городских восстаний уводит нас в XI в., когда одновременно с восстанием 1068 г. в Киеве там же был убит своими холопами Новгородский епископ Стефан, а в самом Новгороде происходили какие-то не вполне ясные нам события, связанные, с одной стороны, с епископом Лукой Жидятой и его холопом Дудиком (1058), а с другой стороны, с князем Глебом Святославичем.

Значительно яснее и определеннее киевские события 1113 г., в которых мы вправе предполагать активное участие ремесленников. Интересно, что упоминавшаяся нами выше апелляция к народу двух подмастерьев-живописцев, лишившихся заработанных денег, имела место в ближайшее время после восстания 1113 г.

Речи этих обиженных были достаточно смелы. Так, они не стеснялись разоблачать монастырское измышление о «чуде», в результате которого иконы будто бы оказались написанными без человеческого вмешательства; «и бе замыслилъ есть, лишивъ наю найма. И солгаста на иконы, яко богом написани суть» (курсив наш. — Б.Р.)[991].

Новгородские события 1136 г., а особенно 1209 г. в еще большей степени связаны с движением черных городских людей, с их борьбой против долгового закабаления.

Процесс долгового закабаления городских мастеров, падающий на XII–XIII вв., совпадает во времени с намеченным выше переходом городских ремесленников к работе на рынок, с выработкой новой техники, приноровленной к массовому выпуску продукции. Возможно, что обзаведение новыми орудиями производства (напр., тонкими резными литейными формами), необходимость заранее приобретать дорогой материал (серебро для заготовки продукции на рынок) и, наконец, зависимость от скупщика, каким мог оказаться и князь, и монастырь (ведшие торговлю через своих тиунов) — вся эта цепь явлений, характерных для XII–XIII вв., приводила ремесленников к долговой зависимости от ростовщического капитала.

Участие городских ремесленников в восстаниях облегчалось тем, что они были вооружены. Вооруженный ремесленник, член городского ополчения, — это фигура хорошо известная западноевропейскому средневековью.

Новгородские летописцы на протяжении XIII в. постоянно вписывают в свои страницы имена ремесленников, погибших в боях за Новгород:

1200 — Страшко серебреник, весец

1216 — Онтон котельник

1216 — Иванко Прибышинец опонник

1234 — Таврило щитник

1234 — Нежило серебреник

1240 — Дрочило Нездылов сын кожевника

1262 — Яков гвоздочник

1262 — Измаил кузнец

Еще одна группа явлений, кроме ремесленных ополчений, сближает русский город с западным — это городские ереси. Ранние сведения о них отличаются некоторой туманностью, но для рубежа XII–XIII вв. мы располагаем замечательным памятником — «Житием Авраамия Смоленского», составленным во второй половине XIII в.[992]

Живя в одном из смоленских монастырей, художник Авраамий вел различные беседы, которые были обращены к «малымъ же и к велiкымъ, рабомъ же и свободнымъ и рукодельнымъ…» (курсив наш. — Б.Р.). Из одного монастыря он был выгнан за подобные беседы. Авраамий пользовался книгами, которые были запрещены церковниками («… отверженые книги почитает…»). Его проповеди имели широкий успех, и он, в конце концов, «… оуже наши дѣти вся обратил есть к себѣ». По всей вероятности, его беседы с «рабами» и «рукодельными» (ремесленниками) носили какой-то острый и неприятный для церковников характер, потому что его объявили еретиком. Попы и игумены монастырей добились суда над ним. На суде они выступали «яко волом рыкающим» и требовали различных казней для «еретика»: заточить, пригвоздить к стене и зажечь или утопить «игумном же и ереом, аще бы можно жива его пожрети».

Такая ненависть духовенства была вызвана, очевидно, антицерковными речами Авраамия и демократическим составом его слушателей, которые впоследствии поплатились за слушание этих речей.

Н.П. Попов предполагал, что Авраамий Смоленский был знаком с учением вальденсов[993]. Это проливает свет на русско-европейские отношения в XII–XIII вв.

В связи с «глубинными» книгами, которые Авраамий толковал рабам и «рукодельным», может быть надлежит вспомнить любопытные отрывки XII–XIII вв., написанные, вероятно, для зашифровки, наполовину глаголицей, наполовину кириллицей[994]. Там есть, например, такая фраза: «… богатымъ сего вѣка запрещай, да не ся высокоумять и да не уповають на богатство» (курсив наш. — Б.Р.).