Борис Рыбаков – Из истории культуры древней Руси (страница 18)
Возвратимся к Изборнику. Заинтересовавшая нас фраза взята из «Премудрости Исуса сына Сирахова», откуда составитель брал отдельные афоризмы в своем основном тексте Изборника. Есть эта фраза в другом переводе и в Изборнике 1076 г. в составе целого раздела «Мудрость Исусова»: «Не глаголи на брата неправьды, ни другу того сътвори, еже ти себѣ не любо»[90].
В своем полном виде изречение начиналось с осуждения вражды братьев, что вполне соответствовало той обстановке, в которой заканчивалась переписка Изяславовой книги. Дьяк Иоанн успел поставить дату окончания своего труда — 6581 г. (начинавшийся 1 марта 1073 г. по нашей хронологии), а всего через три недели, 22 марта, Святослав уже захватил Киев, заставив старшего брата уйти в длительное изгнание («и ходи по чюжеи земли, блудя»).
Покидая Киев, Изяслав взял «именье много», но драгоценный Изборник остался в Киеве. Вот на эти-то три недели и приходится сентенция дьяка Иоанна, выраженная им очень осторожно, без упоминания имевшейся в оригинале клеветы на брата: «Оже ти собе не любо, то того и другу не твори». Адресована она была, надо полагать, зачинщикам усобицы — младшим братьям великого князя, и в первую очередь Святославу, ставшему вскоре владельцем Изборника.
Не будучи связано с текстом, написанное не на месте, это изречение невольно отразило напряженность драматических событий в Киеве в марте 1073 г., а умолчание о вражде братьев позволило ему уцелеть и после смены владельца, когда имя Святослава появилось и в послесловии, и в начале книги, и на миниатюре, изображавшей все семейство Святослава.
Опубликовано: Изборник Святослава 1073 г. Сб. статей., М., 1977.
«Остромирова летопись»
Изучение русских исторических концепций XI–XII вв. представляет для нас двоякий интерес: во-первых, оно позволяет полнее представить развитие общественно-политической мысли на Руси, а во-вторых, дает возможность строже подойти к использованию летописных сводов, которые все еще (несмотря на ряд критических работ) иногда рассматриваются как источники, адекватные исторической действительности.
Нет надобности повторять, что для изучения исторической мысли XI–XII вв. очень важно проследить первое появление тех легенд о происхождении Русского государства, которые на несколько столетий вперед разделили историков на два лагеря: норманистов и антинорманистов.
Д.С. Лихачев считает первым норманистом в русской истории летописца Нестора, автора знаменитой «Повести временных лет»[91].
К высказываниям Д.С. Лихачева нужно сделать две поправки: во-первых, проваряжская тенденция проводилась в «Повести временных лет» не автором ее, Нестором, а редактором 1118 г., лицом, очень близким к князю Мстиславу Владимировичу (сыну Мономаха, внуку английского короля), для которого ходячая легенда о призвании трех братьев была личным семейным преданием; во-вторых, этот редактор, круто обращавшийся с попавшим к нему в руки текстом Нестора, не был первым, внесшим легенду о призвании варягов в русское летописание. А.А. Шахматов в свое время на основании очень кропотливых изысканий установил, что варяжской легенды еще не было в предполагаемом им киевском своде 1039 г. и что она появилась в киевском своде 1073 г., будучи взята из новгородского летописания середины XI в.[92]
В каком виде появилась на страницах исторических сочинений легенда о призвании варяжских князей, мы выясним в дальнейшем, а здесь следует сказать, что закрепилась она в летописании XII в. не без участия третьей (1118 г.) редакции «Повести временных лет». После киевского восстания 1113 г., заставившего феодальные верхи призадуматься над обоснованием своей власти, и после приглашения в Киев Владимира Мономаха, сразу же создавшего новые правовые нормы, новгородская легенда о приглашении князя, «иже рядил бы ны по праву», приобрела новый смысл. На многие века была найдена удобная формула о «добровольном» приглашении князей народом и о бедствиях безвластия.
В русской исторической литературе XI в. существовали и боролись между собой два взгляда на происхождение Русского государства. Согласно одному из них центром Руси и собирателем славянских земель являлся Киев, согласно другому — Новгород. Все зарубежные источники подкрепляют первый вариант, выдвигая на главное место Киев и не упоминая Новгорода. Договоры Руси с Византией и вся фактическая история русских земель X–XI вв. подтверждают старшинство Киева. Поэтому представляет значительный интерес выяснение вопроса о времени и месте появления литературной традиции, связывающей начало русской государственности с Новгородом и «призванием варягов» в Новгород, традиции, закрепленной третьей редакцией «Повести временных лет».
А.А. Шахматов справедливо полагал, что государственность на юге, в Киеве, покоилась на более прочном основании, чем на севере, в Новгороде, и что легенда о призвании князей вставлена новгородским книжником в более раннюю киевскую хронику: «Перед нами тот самый новгородский книжник, который другой раз, при других обстоятельствах сумеет отстоять вольности родного города от поползновений пришлого князя»[93].
При этом, как установил тот же исследователь, новгородские летописцы нередко были весьма тенденциозны и пользовались очень примитивными приемами грубых переделок текста, вставок, замен имени Киева именем Новгорода и т. д.
Большой интерес представляет реконструированный А.А. Шахматовым текст новгородского летописного свода 1050 г. с дополнениями до 1079 г.[94] Некоторые неточности, допущенные Шахматовым, позволили последующим исследователям скептически отнестись к его гипотезе о существовании свода 1050 г. Так, М.Н. Тихомиров писал: «В самом деле, если существовал новгородский свод 1050 г., то он должен был включить в свой состав все новгородские известия XI века. Между тем „Повесть временных лет“ включает в свой состав лишь ничтожное количество их. Существуют Новгородские летописи, которые дают новгородские известия первой половины XI в., отсутствующие в „Повести временных лет“. Таковы сообщения о клевете на епископа Луку в 1055 г., о построении в 989 г. деревянного собора Софии с 13 куполами, о епископе Стефане, которого удавили в Киеве его же холопы, и т. д.»[95].
Во-первых, что касается свода 1050–1079 гг., как он представлялся Шахматову, то все эти известия в нем есть: о постройке Софийского собора — на с. 616, о клевете на епископа Луку — на с. 626, об удавлении епископа Стефана в Киеве — на с. 628.
Во-вторых, что касается использования данного свода автором «Повести временных лет», то отбор новгородских известий в 1113 г. киевским автором по своему вкусу никак не может быть аргументом против существования свода 1050 г. в Новгороде. Киевский летописец мог вполне обдуманно «забыть» о новгородском соборе Софии, построенном на полвека раньше, чем в Киеве (и послужившем образцом для киевского собора); о том, что киевский митрополит, поверив клевете, напрасно продержал Луку три года под арестом в Киеве, и, наконец, о том, что восстание 1068 г. в Киеве приняло такие размеры, что холопы задушили епископа.
Д.С. Лихачев предложил новое и оригинальное решение вопроса об источнике новгородских известий в «Повести временных лет». Отвергая мысль о новгородских письменных источниках, Д.С. Лихачев полагает, что основой новгородских известий в летописи (включая и легенду о призвании варягов) были устные рассказы Яна Вышатича и Вышаты, генеалогию которых Д.С. Лихачев возводит к воеводе князя Игоря — Свенельду, опираясь при этом на гипотезу А.А. Шахматова «о сказочных предках Владимира»[96].
Слабыми пунктами построения Д.С. Лихачева являются, во-первых, переоценка предполагаемых бесед Вышаты с летописцем Никоном и недооценка новгородской письменности в XI в. Приводимые Шахматовым убедительные доказательства существования новгородского свода середины XI в. не были разобраны и опровергнуты Д.С. Лихачевым.
Во-вторых, «устная летопись семи поколений», о которой говорит Д.С. Лихачев, содержит одно крайне слабое генеалогическое звено, устранение которого необходимо для правильной оценки не только летописи, но и ряда исторических лиц. В работе А.А. Шахматова самым неубедительным местом является XIV глава его «Разысканий», посвященная генеалогии князя Владимира[97]. Сущность допущений А.А. Шахматова сводится к следующему: летопись говорит о том, что отцом Добрыни и Малуши (матери князя Владимира, ключницы Ольги) был Малко Любечанин; путем натяжек и предположений Шахматов стремится доказать, что Малко Любечанин — это древлянский князь Мал (Мал Колчанин из города Клеческа), он же Лют Свенельдич, он же Мискиня, он же Мстиша, он же Мстислав Лютый, он же Никита Залешанин. Малуша, его дочь, сопоставляется с какой-то Малфредью, о смерти которой говорится в летописи[98]. Отцом Мала-Люта-Мискини-Мстислава-Никиты и дедом Малуши-Малфреди Шахматов считает воеводу Свенельда, которого летописец тоже будто бы путал и называл Блудом; кроме того, он строит еще одну цепь предположений, допуская, что этот многоименный Свенельдич убил князя Игоря в 945 г. и вместе со своим отцом стал «народным героем». В этот клубок имен оказались вплетенными чуть ли не все деятели X в. Во всем этом нагромождении натяжек, столь необычном для строгого исследовательского метода Шахматова, можно отметить ряд чисто исторических несообразностей: