Борис Раевский – Сколько стоит рекорд (страница 15)
Да, повезло парню!
Остальные ребята сдавались один за другим. Вскоре остались всего две доски. Витькина и еще одного белобрысого мальчишки из соседней школы. Витька знал его, только фамилию забыл.
Ботвинник все время ходил вдоль шеренги досок, а теперь, когда остались лишь две партии, он попросил белобрысого передвинуться поближе к Витьке, а сам взял стул и сел напротив.
«Конечно. Устал! — мелькнуло у Витьки. — За три часа сколько километров отмахал!»
Он оторвался от доски и первый раз за весь сеанс робко, но внимательно оглядел Ботвинника. Экс-чемпион был уже немолод, под шестьдесят, а Витьке он показался и совсем старым. (Витька всех, кому больше тридцати, считал стариками.) У Ботвинника был высокий крутой лоб и спокойные, строгие глаза за толстыми стеклами очков.
Но долго разглядывать чемпиона у Витьки не было времени, и он снова погрузился в позицию. Ладейный эндшпиль. По две ладьи и по четыре пешки.
«Пожалуй, ничья!» — подумал Витька.
И Ботвинник, словно подслушав, сказал:
— Ничья.
Он как бы и спрашивал, и утверждал сразу.
И Витька, стараясь скрыть радость, негромко подтвердил:
— Да, ничья.
Ботвинник кивнул, легким движением ладони смешал фигуры и передвинул стул к белобрысому — последнему своему противнику.
Витька встал, облегченно вздохнул.
Пока Ботвинник доигрывал партию с белобрысым, Витька все думал: как половчее показать ему доску?
Но Ботвинник как-то очень быстро кончил партию и встал.
«Сейчас уйдет!» — мелькнуло у Витьки.
Медлить было нельзя.
— Михаил Моисеевич, — сам не узнавая свой вдруг осипший голос, сказал Витька. — Я хочу вам показать… Вот… Автограф…
Он торопливо повернул доску к Ботвиннику.
— «Вите Королеву. Учись хорошо. Михаил Ботвинник», — вслух прочел экс-чемпион.
В глазах его за толстыми стеклами очков вдруг промелькнули и удивление, и растерянность, и возмущение, и улыбка — все сразу.
Он снял очки, протер их платком, снова надел.
— Вообще-то… — негромко сказал он. — Обычно я предпочитаю писать на бумаге, а не на дереве…
Он внимательно глянул на вмиг побледневшее Витькино лицо. Увидел настороженные лица Изи и Алика.
На секунду задумался.
— А впрочем… — сказал он. — Я только забыл — когда это я тебе написал? Тут нет даты…
— Это — не мне. Это — брату… Для меня…
Витька торопливо объяснил, как и когда был получен автограф.
— В шахматы ты играешь неплохо, — медленно сказал Ботвинник. — А как мой наказ? Выполнил?
Он пальцем ткнул в слова — «учись хорошо».
Витька кивнул.
— Ну, тогда… — сказал Ботвинник.
Вынул из кармана шариковую ручку, щелкнул кнопочкой и под прежним автографом красным на белых клетках написал:
«Молодец, Витя. Желаю успеха! Михаил Ботвинник».
Он снова щелкнул кнопочкой, убрал перо и ушел.
А Витька, Изя и Алик еще долго рассматривали два автографа. Они шли по белым клеточкам, по диагоналям, один под другим. Один — синий, другой — красный. Правда, почерк нового автографа немного отличался от старого. Да и сама подпись тоже не очень похожа. Но ведь столько лет прошло. Может же за столько лет измениться почерк?!
На следующий день Витька сидел на химии, но учительницу почти не слышал.
Снова видел он Ботвинника.
Вот чемпион тронул рукой очки.
«Вообще-то… Я предпочитаю… на бумаге, а не на доске…
И глаза его. А в глазах — и удивление, и улыбка, и возмущение. Да, да! Именно — возмущение!
Чем же? Чем он недоволен? Неужели?..
Голос химички совсем пропал, растаял где-то…
Витька видел только глаза. За толстыми стеклами очков. Умные, холодные, жесткие глаза Ботвинника.
«Вообще-то… Я предпочитаю на бумаге…»
И возмущение… Там, в самой глубине глаз…
Витька еле досидел до перемены.
Бросился к Изе.
Тот слушал спокойно и словно бы даже не удивился.
— Факт, — сказал Изя. — Я еще тогда, на сеансе… Факт. Эдькины штучки.
— А Ботвинник? Зачем же он… Признал?
Изя усмехнулся.
— Ну, просто… Ну, пожалел тебя…
Вечером, когда Эдик вернулся из института, Витька сидел за столом и молчал. Только глаза его, мрачные и злые, неотрывно следили за братом.
— Ты чего? — спросил Эдик.
Он ходил по комнате, тощий, на длинных и нескладных, как у кузнечика, ногах. И, как всегда, лохматил шевелюру.
— Чего? — тихо переспросил Витька. И вдруг взорвался. — Ты… Автограф… Милый подарочек… Ты… Ты…
У него не хватало слов. И главное: в горле так сдавило, он боялся — сейчас заплачет. Только этого не хватало!
— Чудак! — усмехнулся Эдик. — Ну подумаешь! Я же хотел, как лучше. И вышло совсем недурственно. И в школе ты — без двоек. И в шахматы… Цель оправдывает средства!
— Что? — заорал Витька. — Цель оправдывает? Ни черта! Все равно это… Это — свинство!.. Свинство! Подлое свинство!
Он чувствовал — сейчас заплачет, и, опрокинув стул, стремглав выскочил из комнаты.
ТРУДНАЯ РОЛЬ
Артист Евгений Пивоваров, стоя под душем, с удовольствием вскидывал то одну руку, то другую, наклонялся, приседал, радостно, шумно, как морж, фыркал и звучно похлопывал себе по груди и бокам. Целый день шла съемка. Он еле дождался минуты, когда можно было сбросить с себя одеяние испанского гранда: широкий плащ, давно уже потерявший цвет, короткие, в обтяжку, штанишки, которые связывали его, как пеленки, бархатный камзол, пахнущий нафталином. В костюмерной уверяли, что одежда чистая, прошла дезинфекцию. Но Пивоварова преследовало ощущение, что все эти тряпки — пыльные, пропитаны чужим потом, чужими запахами.