Борис Поляков – Молва (страница 4)
– Через двадцать минут отправляемся на торжественную встречу гостей.
Боевое крещение
Ровно в десять часов утра партизаны вышли из катакомб и устроили засаду вдоль дороги, спускавшейся в балку. С командиром, Ерусланом и дедом Гаркушей Яков залег в придорожной воронке. Еруслан и дед лежали не шевелясь, напряженно смотрели вдаль. Бадаев наблюдал за степью через бинокль. Дорога была пустынной. Противник словно знал, что его ждет, и не торопился.
Утро стояло теплое, солнечное. После пребывания в затхлом и сыром подземелье было приятно лежать на земле под открытым небом и вдыхать полной грудью свежий степной воздух. Пахло дорожной пылью, терпкой сухой полынью, неубранной ботвой дынь. Справа, за балкой, о чем-то шушукались на ветру подсолнухи, за виноградниками в багрянце садов утопали белые хаты села Нерубайского. Высоко над степью летела журавлиная стая.
– Улетают! – грустно протрубил Еруслан, провожая взглядом растянувшийся клин журавлей. – Слышите? Курлычут.
Прощаются, – вздохнул дед. Владимир Александрович оторвался от бинокля, тоже глянул в сторону удалявшихся птиц.
– Придет весна, и вернутся, снова прокурлычут свою песню.
– То другая уже будет песня, – добавил Еруслан. – И кто знает, доведется ли ее услышать.
Владимир Александрович сделал вид, что не расслышал, поднес к глазам бинокль и снова начал следить за степью, за уходящей вдаль узкой лентой дороги.
«Такое утро – солнце, журавли… а сердце щемит, как будто в тиски его кто намертво зажимает», – подумал Яша.
– На, погляди, вон они, наши гости, – командир протянул Яше бинокль. – Видишь?
– Ага, – прошептал Яша, хотя до показавшейся колонны врага было несколько километров. – Офицера на коне вижу, солдат с автоматами. Орут вроде что-то.
– Пьяные, наверно, – предположил дед, прикрывая пулемет дынной ботвой. Хлебнули для храбрости, не иначе.
– Дадим им сейчас свинца на закуску, – пробасил Еруслан, отбросив в сторону превратившуюся в крошево папиросу, и начал укладывать перед собой в рядок противотанковые гранаты.
– Внимание! – скомандовал Бадаев. – Показалась вражеская колонна. Всем укрыться и ждать моего сигнала!
Яша отдал бинокль командиру, скосил глаза туда, куда был обращен взгляд командира. В следующей воронке притаились две Тамары – Тамара-маленькая, Межигурская, и Тамара-большая, Шестакова, дальше, в придорожной канаве, устроились другие партизаны. На баштане, где еще недавно зрели крутобокие рыжие дыни, замаскировался в окопчике Петренко.
Все замерли. И тут Яша увидел ежика! Шурша ботвой, он направлялся прямо к их воронке.
– Смотрите, смотрите, кто спешит к нам! – толкнул локтем в бок Еруслана.
– Ух ты! – удивился Еруслан.
Яша просиял:
– Ежишка, босячок ты этакий! Никак на подмогу? Тикай, братец, тикай отсель живо!
Еруслан звонко щелкнул пальцами, затем приподнялся и бросил в ежика комочек земли. Зверек остановился, замер, постоял немного, словно и впрямь решал, как быть, потом повел мордочкой, недовольно фыркнул и, свернув в сторону, покатился на своих коротких невидимых ножках к ближней куче сухой ботвы…
– Человек шестьдесят, не больше, – нацелив бинокль на приближавшуюся колонну противника, определил Бадаев и негромко крикнул: – Приготовиться!
– Приготовиться… готовиться… овиться, – тихо, от бойца к бойцу, покатилось по цепи.
Все замерли. Лишь один ежик все никак не мог успокоиться и возился в ботве, но спустя некоторое время притих и он. Наступила немая, подсекающая нервы тишина. В воздухе, как показалось Яше, словно произошла внезапно какая-то перемена-из него как будто улетучился моментально весь кислород. Иначе отчего бы так трудно стало дышать и быстро-быстро как сумасшедшее заколотилось сердце?..
Расстояние до фашистов сокращалось на глазах.
«Метров пятьсот, четыреста… триста пятьдесят», – прикидывал Яша, чувствуя, что голова наполняется каким-то нестерпимым звоном, а уши точно закладывает ватой… Впереди колонны на тонконогом белом коне покачивался офицер. Солдаты следовали за ним пешком.
Враги…. Все ближе и ближе… Уже почти можно различить лица… Галдят что-то, ржут, как лошади. Радуются, сволочи, что наконец-то дорвались до Одессы… Наверняка радуются… Как же, вот она, перед ними.
И вдруг, как наяву, перед глазами Яши молнией пронесся донельзя странный калейдоскоп лиц: матери; Ромашки, так звали девочку, в которую он был влюблен в первом классе и которая давным-давно уехала с родителями куда-то на Урал; одноногого чистильщика Бунька, выпивохи с Привоза, бывшего юнги со знаменитого броненосца «Синоп», на котором много лет плавал отец; брата Алексея, с которым мастерили «Диану»; и последнее – придавленной стволом акации девочки в розовой кофточке; женщины с грудным ребенком…
Яша крепко прижал к плечу приклад автомата, опустил палец на спусковой крючок.
– Ты что? – испуганно прошептал Бадаев и сильно, до боли, сжал Яшино плечо. – Спокойно…
Офицер посматривал по сторонам, туго натягивая поводья, сдерживая коня. Было заметно, что тишина настораживала и пугала его. Особенно подозрительно он поглядывал на виноградники и тихие огни садов Нерубайского. На балку, в которую, как в мешок, втягивался его отряд, он внимания не обратил.
– Это огородное чучело на жеребце не троньте, – заявил дед. Оно мое.
– Огонь! – привстав, крикнул Бадаев и прошелся по колонне из автомата.
В то же мгновение раздался дружный винтовочный залп, яростно застучали пулеметы.
– Вот вам, вот вам, – как в бреду, горячечно повторял Яша, судорожно нажимая на спусковой крючок.
Лошадь под офицером взвилась на дыбы, заржала и, скошенная пулеметной очередью, рухнула на дорогу, придавив своей мертвой тяжестью уже мертвого ездока.
– Землицы нашей захотели, сукины дети! – приговаривал дед Гаркуша, загоняя в патронник очередной патрон. – Так получайте, получайте, не стесняйтесь!
Солдаты метались, шарахались из стороны в сторону, беспорядочно отстреливались, падали, сраженные партизанскими пулями. Однако несколько человек укрылись за придорожными камнями, в бурьяне, и открыли отчаянно-беспорядочный огонь из автоматов.
Яша увидел, как в трех-четырех шагах от воронки вскипело несколько фонтанчиков земли, услышал, как над головой просвистели пули.
– Ах так! – прогудел Еруслан и, страшный и гневный, отложил автомат, выпрямился во весь свой великаний рост и одну за другой швырнул две противотанковые гранаты. Столбы огня, оглушительный грохот, свист осколков, крики, ругань, стоны – и все стихло. Бой закончился.
– Все, – сказал командир, вытирая со лба пот. – В диске пусто.
– Амба! – пророкотал Еруслан, осматривая поле боя.
– Будут помнить Гаркушу, – добавил дед и, достав кисет, начал скручивать цигарку. Руки его тряслись, махорка сыпалась с оторванного клочка газеты на землю.
– Неужели все? – удивился Яша, еще не веря тому, что бой действительно закончился и что все произошло так скоротечно.
Но факт оставался фактом: вражеский отряд был уничтожен полностью. Бойцы Бадаева обвешивались новенькими немецкими автоматами, подбирали гранаты, набивали подсумки и карманы нерасстрелянными трофейными рожками.
– Вот ты и получил настоящее боевое крещение, – поздравил Бадаев Яшу. – А сейчас в город! О том, что участвовал в бою, никому, понял? Ни-ко-му! Первые дни – никаких действий. Пока запасайтесь самоварами, керосинками, примусами, кастрюлями, чайниками и прочей дребеденью. Но открывайте мастерскую только после того, как Федорович получит на это официальное разрешение от властей… Соблюдайте конспирацию, дисциплину. Каждый свой шаг согласовывать с Федоровичем. Это отец Вовки, твоего приятеля… Ты его знаешь. Еще что? Кажется, все, остальное ты знаешь. – И Бадаев притянул к себе Яшу, обнял.
– Ну, братишка, бывай! – Еруслан подошел к Яше и, стиснув его в своих железных объятиях, поцеловал, – Круто придется или обидит кто – зови Еруслана. Обещаешь? Ну вот и хорошо…
– Ладно, – пообещал Яша.
Еруслан потоптался еще с полминуты, не зная, что следует сказать напоследок, на прощанье, но потом, решив, вероятно, что уже все сказано, наклонился, взял в охапку четыре трофейных ручных пулемета и, взвалив их на спину, неторопливо зашагал за товарищами к входу в катакомбы.
– Не задерживайся, сейчас каждая минута дорога! – крикнул Бадаев Яше, когда тот подбежал к куче ботвы, где спрятался ежик. Но ежика в ботве уже не было…
Кровь за кровь
Шестнадцатое октября. Город словно вымер. Нигде ни души. На улицах – жуткая, пугающая тишина. Дверь ли где хлопнет, ворота заскрипят, сорванный кровельный лист загремит или зазвенит разбитое стекло – слышно далеко-далеко.
Колонны вражеских войск входят в Одессу. Город встречает врага зловещей пустотой.
Прижимая к животам приклады автоматов, пугливо озираясь и с тревогой поглядывая на темные немые квадраты окон, завоеватели шагают по улицам. В напряженной тишине лишь раздается тяжелый стук кованых сапог…
Под предлогом поисков оружия оккупанты врываются в квартиры – насилуют, убивают. И грабят. Тащат все, что только можно утащить, – одежду, обувь, посуду, мебель, музыкальные инструменты. Тех, кто кажется им подозрительным, расстреливают, не выводя из квартир…
Восемнадцатое… На Тираспольской площади и на базарах появляются виселицы…. Девятнадцатое… По Люстдорфскому шоссе к бывшим пороховым складам захватчики гонят толпы людей. Клубы пыли, грубая солдатская ругань…