Борис Пастернак – Товарищ Ленин (страница 21)
Большая комната была не кабинетом Ленина, а его секретариатом. Когда Володя вошел сюда, кто-то громко, на всю комнату, сказал: «Мария Игнатьевна, пришли из «Бедноты»!» У него молча забрали письма и унесли в другую комнату.
Вдруг дверь открылась и оттуда вышел Ленин.
— Это вы, товарищ, из «Бедноты»? А где же письмо Чекунова?
— Письмо Чекунова? — ужаснулся Володя. — Разве я не отдал его?
— Письма Чекунова я тут не вижу, — Ленин показал всю пачку писем.
Володя полез рукой в карман ветхой шинели, нащупал там бумагу и вынул ее. То был пропуск в Кремль. Он снова сунул руку в карман, в другой — письма не было. Он распахнул шинель — может быть, оно в кармане брюк?
— Вы почему там ищете? — Ленин показал рукой на карманы. — В чем вы носите письма?
— В кармане…
— Просто в кармане? — удивился Ленин. — А почему не в сумке?
— Это женщины ходят с сумками…
— Женщины? — повторил Ленин. — А солдаты? Вот у нас, в Совнаркоме, самокатчики развозят правительственные пакеты только в сумках.
Володя молчал, напряженно ожидая, что будет дальше.
— Вас как зовут? — неожиданно заинтересовался Ленин.
— Володя…
— Гм-м… — Ленин искоса посмотрел на рассыльного-тезку, словно примерял к нему подходящую форму обращения, и справился: — Скажите, молодой товарищ, а сколько всего писем послала ко мне редакция?
— Я не считал… Сколько дали, я все принес.
— А там, у себя, когда взяли письма, вы расписались?
— Я никогда не расписываюсь, — сказал Володя. И пояснил: — Мне доверяют…
— Доверяют? — переспросил Ленин. — Так, так. — И, словно стараясь вникнуть в положение дела, повторял на все лады: — Доверяют… Доверяют, значит… Они вам доверяют, и вы не расписались. Вы им доверяете и не сосчитали, сколько писем взяли. Мне вы тоже доверяете?
— Конечно! — горячо отозвался рассыльный.
— Ну, а ежели я оставлю письма у себя, вы расписку у меня потребуете?
— У вас, товарищ Ленин? Расписку? — И он робко улыбнулся: «Ленин, конечно, говорит это в шутку».
Поймав выжидательный ленинский взгляд, рассыльный уже смело проговорил:
— У вас, товарищ Ленин, расписку не требуют, вам, товарищ Ленин, все доверяют.
— Доверяют… — печально повторил Ленин. — Все… А доверяет ли нам крестьянин Чекунов? Если так обращаться с ним…
— Яс ним не обращался! — с отчаянием выкрикнул Володя. — Я сейчас побегу, письмо там, оно лежало отдельно. Я сейчас принесу его…
— Сейчас не надо, — остановил рассыльного Ленин. — Сегодня уже поздно. Принесете завтра. А сейчас внесем в наше дело маленький порядок.
И, обратившись к сотруднице, стоявшей рядом, Ленин попросил:
— Мария Игнатьевна, дайте мне, пожалуйста, тетрадь. Да, да, обыкновенную, школьную.
Девушка в пенсне принесла тоненькую тетрадку с девизом на голубой обложке: «Сейте разумное, доброе, вечное!»
Ленин раскрыл тетрадь.
— Страницу надо сначала разграфить, — пояснил он и справился у рассыльного: — А разграфить сами можете? Хорошо. Значит, на три графы. И в каждую вписывать: от кого получено письмо — в первой графе; кому направлено — в середине; а здесь расписывается получатель. За меня будет расписываться Мария Игнатьевна. — Ленин чуть заметно улыбнулся. — Ей я доверяю.
С настороженным недоумением слушал ленинские объяснения рассыльный.
— Вам все понятно? — спросил Ленин. И повторил: — Каждое письмо записывать сюда и приносить вместе с тетрадью. А там, в редакции, надо завести вторую тетрадь, в которой вы будете расписываться.
— Товарищ Ленин, ведь вы против бюрократизма… Зачем же такой бюрократизм! — искренне ужаснулся молодой рассыльный.
— Бюрократизм? Молодой товарищ, а вы понимаете значение той работы, которую вам поручили? А? Ведь эти письма связывают нас с массой российских крестьян…
В остром взгляде председателя Совнаркома Володя увидел вспышку. Там сверкнули маленькие молнии.
А председатель Совнаркома увидел в глазах рассыльного слезы. Перед ним был худенький, остролицый паренек в потертой шинели явно с чужого плеча, и в глазах паренька стояли слезы.
— Это не бюрократизм, молодой человек. — Голос Ленина стал мягче. — Это порядок… Такой бюрократизм нам даже необходим.
Володя взволнованно теребил в руках тетрадь.
— Что же вы так ее терзаете? — уже совсем добродушно спросил Ленин.
Председатель Совнаркома нагнулся над столом сотрудницы, написал несколько слов на страничке блокнота, вырвал ее:
— Товарищ Гляссер, вот записка, чтобы этого молодого товарища накормили обедом. И дайте ему расписку, что вы приняли для меня восемь писем. Укажите фамилии — чьи письма. А расписку эту, — Ленин снова обратился к рассыльному, — вы сдадите в редакцию. Не смущайтесь, такой бюрократизм полезен. Но… только такой!
Председатель Совнаркома ушел к себе в кабинет.
А Володя бежал из Кремля. Он не стал обедать. Он бежал за пропавшим письмом.
Снова курсанты проверяли пропуск. Снова кланялись до земли наполеоновские пушечки. Снова, как по тревоге, носились над Александровским садом птичьи стаи. Но Володя уже не взлетал вслед за ними к высоким башням. Теперь Троицкий мост шел на спуск. Он падал наклонно от Кремля к Кутафьей башне. И Володе казалось, он тоже падает. Он слышал над собой взмахи птичьих крыл. Это о его позоре кричали черные птицы…
— Володя! — всплеснула руками Ямщикова. — Володя! — кричало сразу много голосов. — Ты же забыл письмо Чекунова!
— Дайте! — прохрипел Володя. — Дайте сумку для этого письма. Я сейчас понесу!.. — Он глотнул воздух и головой мотнул туда, где Кремль.
Ямщикова все поняла и мигом выбросила на стол ключи, монеты, носовой платочек, вытряхнув все из своей зеленой замшевой сумочки с перламутровой застежкой.
— На!
— Нет! — отверг Володя. — Не такую!
Он оглянулся вокруг, потянул со стола папку, вышвырнул из нее рукописи, вложил чекуновское письмо и устремился к выходу. Но вдруг остановился (что-то вспомнил), вытащил из кармана расписку секретариата Совнаркома и тетрадь с девизом «Сейте разумное, доброе, вечное!» на голубой обложке.
Володя сел за стол, раскрыл тетрадь и провел на первой странице сверху черту. Затем повернул тетрадь и провел поперек еще две черты. И снова повернул тетрадь. И начал заполнять первую графу, потом вторую, третью…
А наутро он отнес Ленину письмо. Оно было вложено в папку. Там же лежала тетрадь. И рассыльный попросил получателя расписаться в последней графе.
МЫ ХОТИМ РОССИЮ ИЗ СТРАНЫ НИЩЕЙ И УБОГОЙ ПРЕВРАТИТЬ В СТРАНУ БОГАТУЮ. И НУЖНО, ЧТОБЫ КОММУНИСТИЧЕСКИЙ СОЮЗ МОЛОДЕЖИ СВОЕ ОБРАЗОВАНИЕ, СВОЕ УЧЕНИЕ И СВОЕ ВОСПИТАНИЕ СОЕДИНИЛ С ТРУДОМ РАБОЧИХ И КРЕСТЬЯН, ЧТОБЫ ОН НЕ ЗАПИРАЛСЯ В СВОИ ШКОЛЫ И НЕ ОГРАНИЧИВАЛСЯ ЛИШЬ ЧТЕНИЕМ КОММУНИСТИЧЕСКИХ КНИГ И БРОШЮР. ТОЛЬКО В ТРУДЕ ВМЕСТЕ С РАБОЧИМИ И КРЕСТЬЯНАМИ МОЖНО СТАТЬ НАСТОЯЩИМИ КОММУНИСТАМИ. И НАДО, ЧТОБЫ ВСЕ УВИДЕЛИ, ЧТО ВСЯКИЙ, ВХОДЯЩИЙ в союз МОЛОДЕЖИ, ЯВЛЯЕТСЯ ГРАМОТНЫМ, А ВМЕСТЕ С ТЕМ УМЕЕТ И ТРУДИТЬСЯ.
ЛЕНИНСКАЯ ПРАВДА
Это было весной 1919 года. Питер умирал от голода. Мы получали по фунту овса на неделю. Этот овес рубили в мясорубках, прибавляли картофельной шелухи, кофейной гущи, горсть отрубей и пекли лепешки: горькие, колкие, не просунешь в горло. Жмыхи — это было богатое кушанье. По два-три дня приходилось ничего не есть. По неделе ничего не выдавали, даже не было и овса. И в это время мы «грабили» Питер. Все, что было живое, здоровое, посылали на фронт. Но, конечно, и в самом Питере от этого становилось не легче. Лучшая часть работников уходила на фронт, передовые рабочие отправлялись в Сибирь, на Украину, на Дон с семьями и со всем своим скарбом. Питер опустошался, и в Питере начинались забастовки. Меньшевики и эсеры тогда пользовались случаем, притворялись защитниками рабочих и затирали бузу. На что Путиловский завод, и тот не выдержал, забастовал. И вот в такой «веселый» момент приезжает к нам Ленин.
Помню Дворец Урицкого. Собрались мы, представители заводских и красноармейских организаций, три-четыре тысячи человек. Зал был набит до отказа. Я стоял у самой трибуны внизу, так, что Ленин был аршина на два выше моей головы, и я отчетливо видел его, видел плотно сложенного человека в костюме темного цвета, клетками, в немецкой рубашке с галстуком.
Когда он появился на трибуне, мы все захлопали в ладоши, а он, не обращая внимания, деловито и быстро разделся, пальто положил на спинку стула, сел, оперся руками на колени, внимательно, как-то озабоченно смотрел на нас, на рабочих, работниц и красноармейцев. Мне казалось тогда, что ему хочется увидеть и понять, что мы чувствуем, что переживаем, что осталось в нас революционного, кроме этих хлопушек по его адресу. И когда зал успокоился, когда председатель объявил, что слово предоставляется товарищу Ленину, он так же быстро встал и, словно приступая к работе, прошел на трибуну. Зал снова разразился аплодисментами, и он не протестовал против них. Он как будто доволен был этим. По его быстрым взглядам можно было понять, что ему хочется не самому начинать, а побольше, поглубже почувствовать нас. Ведь давно он не был среди петроградских рабочих. Знал он, что мы голодаем, и те три-пять минут аплодисментов нужны ему были для того, чтобы охватить эту массу целиком, определить ее настоящее настроение, а не аплодисментное, а по этой лучшей части петроградских рабочих составить себе мнение обо всем Петрограде. А ведь никто так, должно быть, не любил петроградских рабочих, как он. По Питеру он определял настроение всего рабочего класса, по Питеру он судил о подъеме и усталости масс. Питер для него был барометром, по которому он определял движение революционной атмосферы. И это был великолепный барометр. Если, скажем, в Питере рабочие устали, то где же еще будут бодры?