Борис Пармузин – До особого распоряжения (страница 99)
заборами и кривыми стенами.
У базара, прикрыв тряпками арахис, ночуют оборванные крестьяне. Спят, пока не заскрипят арбы, не
скользнет луч солнца. Все равно покупателей нет. А встанешь - сразу потянет к аппетитному дымку
харчевни или в чайхану.
У ферганца много ранних посетителей - вот таких нищих торговцев.
Ночи становятся прохладными. Еще месяц-другой - и закружит мокрый снег, зачавкает под ногами
грязь.
Недавно Махмуд-бек встретился с одним русским эмигрантом. Бывший офицер открыл небольшую
мастерскую. Он принимал в ремонт радиоприемники и граммофоны. Клиентура у механика отборная -
состоятельные люди. У некоторых он бывал дома.
- Как вы живете? - рассеянно спросил механик и сразу же сообщил: - Дела-то такие... Немец был под
Москвой.
Лицо у него серое, помятое. Махмуд-бек не знал, как ответить: радоваться или сочувствовать.
- Вам этого не понять, господин Махмуд-бек, - вздохнул эмигрант. - Да и сам я только вчера понял, что
я - русский. Вот так...
И он прошел мимо.
В чайхане свои новости. Нищий люд далек от больших событий. Обсуждаются цены на товары,
овощи, говорят о плохом урожае, о воде, за которую приходится дорого платить.
Хозяин поставил перед Махмуд-беком чайник, пиалу, принес поднос с изюмом, золотистой курагой.
- Скоро будут лепешки.
Чайханщик встревожен. Махмуд-бек свое настроение скрывает, хотя то и дело косится на открытые
двери.
- Шамсутдин был вчера, - говорит хозяин по-узбекски.
Махмуд-бек кивает: знаю.
- Еще новость, - чайханщик присаживается рядом. - Плохая новость. - Он смотрит на Махмуд-бека,
ждет вопросов. Не дождавшись, сообщает: - Господина Мубориша арестовали. Его молодого помощника
- тоже. Курширмата, Тохта-бека - тоже.
- Когда? - не выдержал гость.
- Ночью.
- Откуда вам известно?
- Полицейские были... Один знакомый, часто заходит.
- Сегодня были? - Махмуд-бек уже не владел собой: разумеется, теперь Шамсутдин не приедет.
- Сегодня. Чуть свет. .
- Они часто заходят. . полицейские?..
- Нет. В первый раз.
Махмуд-бек невольно провел ладонью по халату, нащупал браунинг. За все годы Махмуд-бек ни разу
не нажал на спусковой крючок. Может, пришло время? Но это называется сопротивлением властям.
Махмуд-бек взял за руку хозяина, отошел с ним к фыркающим самоварам.
- Спрячьте, пожалуйста. Отдайте кому-нибудь.
Чайханщик ловко развязал поясной платок и завернул браунинг.
- Хорошо, господин Махмуд-бек. А вам, может быть, помочь?
- Чем, уважаемый?
- Вот человек...
В углу чайханы кто-то крепко спал, повернувшись лицом к стене.
- Он может вывести из города.
- Когда?
- Вечером.
До вечера нужно было где-то переждать. Возвращаться домой было уже нельзя. Чайханщик понял, в
чем дело.
- Я вас спрячу, - сказал он.
101
Но в это время один за другим в чайхану, чуть сгибаясь в низких дверях, вошли четверо полицейских.
Они осмотрелись и среди крестьян сразу же заметили Махмуд-бека. Он был в хорошем, добротном
халате, в начищенных сапогах, на голове - белоснежная чалма.
- Господин Махмуд-бек Садыков, - торжественно объявил сержант, - мы за вами.
Наступила тишина. Кто-то нечаянно звякнул крышкой чайника. Крестьяне при виде полицейских
сжались, стараясь не смотреть на представителей власти, хотя за ними - никакой вины. Да и что
возьмешь с нищего человека?
Тишину нарушил звонкий голос мальчишки. Он принес на голове широкую корзину свежих горячих
лепешек. Чайханщик попросил сержанта немного подождать. Сорвав с себя последний поясной платок,
он расстелил его, положил несколько лепешек, изюма, кураги, навата. Узелок понес один из полицейских.
Но узелок остался где-то у тюремных стражников. С этого часа Махмуд-бек стал получать половину
черствой черной лепешки в день.
Потянулись дни, медленно складываясь в недели и месяцы.