Борис Пармузин – До особого распоряжения (страница 44)
брови:
- Ну что ж. Подумай еще.
- Я все обдумал.
- Там будет меньше друзей... - сказал чекист. - Будет, возможно, только один человек.
Им оказался большой любитель поэзии... Веселый и смелый человек, которого эмигранты знали как
преуспевающего торговца оптовым товаром Аскарали.
Помню, вместе с чекистами мы разбирали самые различные ситуации, в которых я мог оказаться.
Однако мы и не предполагали, что за рубежом, именно в этой стране, в этом городе, появится мой
сверстник, с которым я рос и которого, как мне казалось, хорошо знал.
44
Первая опасность нависла надо мной, и первым на помощь пришел Аскарали.
ПРАВЫЙ СУД
В переулке заскрипела арба. Все прислушались. Арба, судя по всему, едва двигалась. Наверное,
кляча с трудом передвигала ноги, а извозчик даже не пытался ее подгонять.
Как утомительно долго скрипят старые колеса. Как медленно идет время...
Лидеры эмиграции еще пытались сохранить в тайне неприятное происшествие с Фузаилом
Максумом. Но слух о большевистском агенте уже облетел город.
Курширмат в десятый раз взял завещание Джумабая, снял очки и повертел бумажку перед
единственным глазом. Со стороны могло показаться, что Курширмат нюхает листок.
- Зря, Рустам-джан, ты затеял эту историю, - спокойно заговорил Махмуд-бек, - зря.
Садретдин-хан с надеждой смотрел на своего помощника. Муфтию, да и другим главарям, Рустам не
понравился. Молодой человек был в легком, светлом костюме, очень отличался от присутствующих.
Муфтий был уверен, что скромный преданный Махмуд-бек снимет с себя тяжкое обвинение. А если не
снимет?
Садретдин-хан взглянул на пунцовое лицо Фузаила Максума, на его тяжелые руки, лежащие на кобуре
маузера. Здесь приговор выносился быстро.
Муфтий не верил в обвинение, которое только что предъявил Рустам Махмуд-беку. Но
предостерегающие слова Эсандола, угрюмое молчание Курширмата, багровое лицо Фузаила Максума
вызывали тревогу.
- Почему зря, Камил? - Рустам усмехнулся. - Ты - сын большевика, которого убил Ислам-курбаши. Да,
сын! Ты в Баку вступил в комсомол. В Самарканде стал большевиком.
- Отца я не помню. Меня воспитывал Джумабай.
- Не порочь имя благородного человека. Он - двоюродный брат моего отца. Он стал и моим отцом. Вот
завещание...
- Завещание фальшивое, - твердо заявил Махмуд-бек.
- Ты стал ученым, Камил, - не отступал Рустам. - Тебя научили большевики. Но здесь - умные люди.
Расскажи им, как вступал в партию.
- Так было нужно. Об этом знал Икрам Валиевич, уважаемый человек, друг Мустафы Чокаева.
Садретдин-хан утвердительно кивнул.
- Нам нужно было занять руководящие посты. Если бы не разгром нашей организации...
- Организация! - скривился Рустам. - Собирались молодые преподаватели, говорили о стихах...
- Эти преподаватели за свои разговоры или расстреляны, или сидят в тюрьмах, а ты бездельничаешь,
разгуливаешь в парижском костюме, - грубо оборвал Махмуд-бек.
Ох, этот костюм! Он никому не нравился. С каким бы наслаждением Фузаил Максум сейчас увидел на
светлой ткани пятна крови.
Но пока курбаши не шевелился. Разобраться, кто тут прав, кто нет, ему было тяжело. Фузаил, как и
Курширмат, многое не понимал.
- Вы боитесь, что я тоже буду претендовать на земли Джумабая, - сказал Махмуд-бек, подчеркнуто
переходя на «вы». - Их нет, этих земель, и не об этом вообще нужно думать. Спасение родины - вот наша
единственная цель. А о ней-то вы и забываете, Рустам.
Опять хороший удар. Садретдин-хан ненавидел людей, которые в тяжелые времена пеклись о своем
благополучии.
- Вы спокойно жили в Стамбуле, а уважаемый, святой человек скитался в песках, ночевал в
полицейских участках, в караван-сараях. Что-нибудь подобное вы испытали?
- Подождите, Камил. - Рустам растерянно поднял руку.
- Отвечайте на вопрос. Ну?
Рустам боялся посмотреть на присутствующих. Он чувствовал, как накаляется обстановка в
маленькой прохладной гостиной (мехмонхоне) Курширмата. Хозяин свернул листок и, надев очки, снова
стал молчаливым, непроницаемым. Скоро все решится, он произнесет короткое слово, определяющее
судьбу одного из этих молодых эмигрантов. А Фузаил Максум, не моргнув глазом, выполнит приговор.
В переулке зацокали копыта. Такие бодрые лошади бывают только у дорогих извозчиков. Потом
послышались голоса, и раздался стук в калитку.
В мехмонхану вбежал старший сын Курширмата.
- Приведи гостей, - приказал отец.
Ислама-курбаши невозможно было узнать. Желтая, дряблая кожа, изрезанная десятками морщин. На