Борис Орлов – Цвет сакуры – красный (страница 39)
Однако уже за чаем Всеволод Николаевич оттаял, а после пары рюмок коньяку даже повеселел. Попросил Василия отыскать ему трость – в Москву вызывают, а ходить ему ещё тяжело. Козельцов решил этот вопрос за час с небольшим: просто зашёл в местное отделение милиции и попросил коллег о помощи. Так что на следующее утро, несмотря на ставшие уже привычными причитания Груши, Волков, опираясь на массивную палку с резным костяным набалдашником, отправился на завод. А к обеду, очень удивлённый, вернулся домой, имея на руках требование на билет до Москвы. Быстро собрал вещмешок – чемоданом за этот год он так и не озаботился, да и зачем? Чмокнул Грушу в щеку, попросил быть умницей, пообещал сразу же по прибытию в Москву прислать координаты для связи и уехал в Ярославль на вокзал. А ещё через четыре часа уже сидел в купе мягкого вагона и азартно резался с соседом в заботливо прихваченные тем шашки…
Казалось бы, на тринадцатом году Советской Власти, можно даже сказать – на четырнадцатом, все должны быть грамотными. Но. Для кого, спрашивается, в приёмной висит художественно оформленный плакат: «Без дела не входить»? Люди, кажется, работают, заняты серьёзными делами, а тут – лезут. Причём норовят без доклада. Ну раз уж пришёл – доложись секретарю, объясни: зачем пришёл. Секретарь запишет, потом доложит, потом согласуем и направим тебе ответ. Так нет же ведь! Сами норовят пролезть! Вот хоть прямо сейчас…
Только-только взялся за отношение из Гелиевой комиссии Редэлема[184], как в приёмной шум и чуть ли не крик. Секретарь товарищ Бородаева надрывается:
– Товарищ Серебрянцев заняты! Зайдите позже!
А в ответ негромкое «быр-быр-быр», только дверь вдруг распахнулась. Я приосанился, френч свой одёрнул и подумал, что сейчас наглецу око-рот дам. Да только вижу: входит такой же, как мой, френч. Вот только на этом – орден!
– Здравствуйте, товарищ Серебрянцев, – говорит орденоносец. И руку протягивает.
Я ему так глазами указываю на плакат: «Рукопожатия отменяются». Он за взглядом проследил, хмыкнул, и к столу. Подошёл, стул придвинул, сел и на меня уставился. Представляется:
– Я – Волков. С Тутаевского завода. Которого вы телеграммой вызвали. Прибыл.
И опять смотрит на меня. Ждёт.
Я в ответ:
– Прибыли? Замечательно, – а сам припомнить стараюсь: что за Волков такой? И на кой, извините, чёрт, его вызвали? Нет, всё-таки, какая эта служба хлопотная. Вот в крайкоме, где я секретарём вместе с товарищем Эйхе[185] работал, – вот там спокойнее было… А этот, наверное, партийный секретарь завода, если по одежде судить. Ну тогда…
– Что же это у вас, товарищ Волков, партийная работа отстаёт?
– Почему отстаёт? Насколько мне известно, вовсе не отстаёт. Я, правда, хотя и член Партии, но в ячкоме не состою и точных сведений дать вам не смогу. Это вам с нашим партсекретарём, товарищем Куприяновым, переговорить бы – он вам всё с цифрами и фактами изложит.
Ай, как нехорошо вышло! Промашка! Так он, верно, директор? Ну точно! Вроде же на Тутаевском фамилия директора как раз на букву «вэ»…
– С партсекретарём это пусть райком говорит, а мы с вами, как с руководителем…
– Так это вам уж лучше с директором нашим, товарищем Власовым, пообщаться.
И улыбочка у него по губам скользнула. Нехорошая такая, ехидная.
Боже ж мой! Но если он не директор и не партсекретарь, так зачем же его вызывали? Да ещё телеграммой? Может, наградить за что-то хотели? А для чего в Москве? В Иваново-Вознесенск вызвать не могли? А улыбка мне его решительно не нравится. Он, верно, за собой силу чувствует, что очень неприятно. Эдак ещё и на парткомиссию[186] попадёшь… Надо что-то срочно придумать. Вот только что?
– Но вы ведь, товарищ Волков, тоже не рядовой работник, а заслуженный, отмеченный орденом… – Ну кто ты там? Попробуем так… – Вы грамотный специалист, и должны по своему положению и со всей партийной ответственностью разбираться во всех проблемах вашего завода, так?
– Так, – соглашается проклятый Волков и начинает обстоятельно выкладывать все проблемы завода. Да когда ж этому конец будет? Эх, вот бы ты сейчас провалился куда-нибудь…
А он, негодяй такой, всё мне рассказывает. И про нехватку топлива, и про насосы, что каждую неделю из строя выходят, и про то, что уровень подготовки работников ниже нижнего, а средств на курсы подготовки и какого-то «повышения квалификации» Всехимпром не отпускает… Это он что же? Под меня копает?
– …Кроме того, на втором кубе сложилась совершенно недопустимая ситуация с ремонтной бригадой, которой, можно сказать, и вовсе нет. Хорошо ещё, что у нас сильные партийная и комсомольская ячейки, и в выходные коммунисты и комсомольцы добровольно участвуют в проведении планово-предупредительных ремонтных работ…
Что ещё за «планово-предупредительный ремонт»[187] за такой? Вот наберут старорежимных спецов, а нам, честным партийцам, потом разбирайся: что они там несут?
– …недочёты приводят к тому, что заводские трубопроводы из-за смешения фаз часто входят в режим пульсации. Иной раз труба прямо скачет! А все наши предложения по установке устройств, рассеивающих энергию пульсации, натыкаются у вышестоящих на стену какого-то непонимания…
Ещё бы! Боже мой, о чём он вообще говорит?! Какая-такая «пульс… плюс… акция» и что это такое?!
– Ну вот и всё, если вкратце.
Наконец-то! Прекрасно! Ну и что с этим Волковым прикажете делать? Наговорил тут, нагородил черте чего, а ведь надо какое-то решение принять. Средства им выделить? Как же! Эдак всем давать придётся, а это недопустимо. Совершенно недопустимо! Нужно запасец иметь, на всякий непредвиденный, а заводы так и рвутся всё разобрать.
– Спасибо вам, товарищ Волков. Большое спасибо! Вот как хорошо, когда вот так: кратко, сжато, но всеобъемлюще… – Боже, что я говорю?!! – Разумеется, все эти вопросы нам известны по отчётам и справкам, но там они как-то размазаны, а вот вы – верно, коротко и по существу. Немедленно займёмся, примем соответственные решения. Особенно по вопросу плюсации.
Ишь ты! Улыбается. Доволен, значит. А ведь придётся его вопросы поднимать. И как прикажете докладывать про эти предупреждения плановой плюсации?.. А что, если?.. Только надо говорить потвёрже, посолиднее.
– Вот что, товарищ Волков. Есть мнение – да, есть мнение послать вас в командировку. В Японию. На комбинат. Химический. Осмотритесь, подучитесь, – опять улыбается. Но это уж ты, Волков, зря. У япошек есть чему учиться… – А уж потом…
– Спасибо, – произносит орденоносный Волков, вставая. – Спасибо, товарищ Серебрянцев. Постараюсь оправдать ваше доверие.
– Не сомневаюсь, товарищ Волков. Даже уверен, что не подведёте. Давайте мы с вами так сделаем: сейчас идите отдыхайте. Секретарь свяжется с «Метрополем» – устроим там для вас номер. А завтра, завтра придёте, отдадите секретарю документы – заполним, оформим, подготовим. И – в добрый путь!
Велел товарищу Бородаевой проводить Волкова, получить талоны на питание и сел за бумаги Редэлема. А кто таков этот Волков и зачем его вызывали, весь день вспоминал-вспоминал, да так и не вспомнил…
Две следующих шестидневки вышли у Всеволода Николаевича довольно насыщенными и разъездными, но, как ни странно, – спокойными. Никуда не бежишь, никого не подгоняешь… Съездил обратно в Тутаев и выправил себе заграничный паспорт. Зашёл на завод, передал дела и пообещал, что, как только вернётся, – сразу назад. Договорился с домохозяином, что квартиру оставляет за собой, на всякий случай внёс плату за два месяца вперёд. И, наконец, успокоил Грушу, объяснив, что она как была их домоправительницей, так и останется. Это оказалось сложнее всего, но Волков справился и с этой задачей. И снова отбыл в Москву, где его уже ожидали билеты и командировочные. В результате через двенадцать дней Всеволод Николаевич, изрядно вымотанный, но довольный собой, уселся в мягкий вагон поезда Москва – Владивосток и курьерской скоростью двинулся туда, где восходит солнце…
Глава 2
Город Сидзуока стоит на берегу залива Суруга. И если ветер с моря, а день ясный, то прямо с улиц или из окна дома можно полюбоваться волшебным видом величественной Фудзиямы. Если же день пасмурный, то гору, конечно, всё равно видно, только тогда выглядит она вовсе не величественно, а угрюмо, словно насупленный часовой, что каждый день проверяет пропуск в проходной завода «Сумитомо-Бакелит». А если ветер дует с берега, то и вовсе никакой Фудзиямы не увидишь: дым из заводских труб закроет полнеба вместе со всеми видами и пейзажами.
Ранним сентябрьским утром, когда лёгкий морской бриз отгонял дымы и смог промышленного города, Всеволод Волков – старший быстро шагал по улице Красных Тигров. Вчера он допоздна засиделся на заводе, гоняя в цеховой лаборатории пропитку ткани резольными смолами. Очень уж хотелось получить текстолит, до которого вроде бы ещё не додумались. Текстолит – штука полезная: тут тебе и детали, и втулки вместо подшипников, и тормозные колодки, и печатные платы и ещё очень много чего. Вот только точной технологии Волков не знал. Нет, теоретически всё было понятно: пропитай, дай уйти растворителю, под пресс, нагрей, придай форму… Вроде бы всё понятно. Теоретически. А на практике… На практике и гетинакс[189] пока не выходит, а уж про текстолит что и говорить.