Борис Орлов – Святой Грааль (страница 12)
— Благословил? — подсказывает, давясь от смеха, добрая душа — сэр Джон де Литль.
— Угу… а господин аббат — господина архиепископа…
— Чё, тоже посохом? — уточняет гран-сержант "надежной, вооруженной до зубов королевской охраны".
Монашек истово кивает:
— И тиару сбил… А господин архиепископ… кувшин… со стола…
— Треснул твоего аббата кувшином?
Это уже граф Солсбери тоже заинтересовался похождениями своего бывшего соперника в делах любовных, а ныне — "лепшего кореша", исправно отпускающего Длинному Мечу все его грехи.
— Н-нет… — всхлипнул монашек. — Он… ему… его… надел… на голову… снять не смогли… разбить пришлось… только кусок… от горлышка… так у отца-настоятеля… и торчи-и-и-ит…
Из дальнейшего прерываемого рыданиями рассказа, выяснилось, что монахам удалось каким-то чудом вытолкать отца Тука за ворота, где на приволье расположился Шервудско-Нотингемский полк, занятый дегустацией трех выкаченных бочек вина. Узрев такое непотребство, ветераны подняли сбитого с ног и с толку Примаса Англии и кинулись к монастырю выяснять, не много ли святые отцы на себя берут?
Как обитатели аббатства успели запереть ворота, монашек объяснить не мог. Решительно. Но это не помогло. В смысле — не совсем. Полк ветеранов под командой святого отца и духовного вдохновителя немедленно начал готовиться к штурму. Жители обители, сообразив, что дело пахнет керосином, послали гонца к королю — ко мне, то есть. Для чего означенного монашка спустили со стены на веревках, и он припустил во весь дух в Нотингем.
— Извини, дорогая, — отхохотавшись, я поцеловал Машеньку, — но мне срочно надо скакать в аббатство Святой Девы Марии, пока эти охламоны не разрушили до основания место нашего венчания… Джон, пусть готовят коней!..
… Возле стен святой обители мы появились минут за двадцать до решительного штурма. Ветераны подошли к делу со всей основательностью: приготовили толстые вязанки хвороста вместо щитов, такими же вязанками забросали ров, вырубили длинные шесты в ближайшей роще, связали лестницы… Лучники взяли под прицел участок стены, а копейщики уже изготовились начинать. Чуть в стороне от лучников стоял отец Тук. Тиара, надетая на тщательно забинтованную голову, придавала ему вид одухотворенный и грозный…
— Святой отец, ты чего это затеял?
— А-а-а, это ты, сын мой… — отец-замполит повернулся ко мне. — Вот, видишь?
И он указал мне на забинтованную голову.
— У меня разбиты голова и вера в человеческую добродетель, — сообщил он с удрученным видом. — И кем? Этим никчемным, вислозадым, своекорыстным грешником, что лишь по недосмотру свыше мог стать аббатом…
— Вы хоть из-за чего схлестнулись-то? Я так понял, что сперва-то вас приняли хорошо?
Тук грозно сверкнул глазами:
— Приняли?! А ты знаешь, что удумал этот толстобрюхий нечестивец?!
— Допустим, ты у меня тоже не с голоду опух… Ну, и что он там придумал?
— Начал святынями торговать! А ты говоришь…
М-да, это, разумеется, нехорошо… Христос, помнится, изгонял торгующих из храма… Но, всё-таки, это еще не повод, чтобы штурмовать мирное аббатство. Можно просто лекцию прочесть в воспитательных целях, например, покаяние какое наложить. А то сразу — в атаку и под нож?..
— Слышь, Адипатус, а ты палку-то не перегнул? Ну, может, они и продали там парочку каких-нибудь не сильно важных святынь, ну… не знаю, что-то типа святых мощей Юстаса-Алексу, или волшебного камушка великомученика Мальчика-с-Пальчик?
Бравый замполит побагровел от праведного гнева:
— Когда бы так! Но ведь он, язычник подлый, вздумал торговать лоскутами от крестильной рубахи твоего, государь, наследника — юного Генри!
Чем-чем он там торгует?! Я сошёл с ума, или что?!
А отец Тук, не замечая моего ошарашенного вида, продолжил:
— И добро бы, истинными лоскутами торговал, так ведь в то полотно, что он на лоскуты извел, уже можно троих таких, как Джон запеленать! Он их по два пенни за лоскут отдает, а наторговал уже на два фунта!
Рядом тихо ржал гран-сержант Джон де Литль. Я попытался представить себе это количество ткани — и не смог, запутавшись в местной монетной системе. А замполит Кентерберийский окончательно вошел в раж:
— И все себе захапал, безбожник! А ведь по всем законам крестить наследника я должен был! Говорю ему: "Отдавай половину!", а он… — Тут отец Тук смачно сплюнул и вопросил, — Ну, и как мне было сдержаться?!
Уильям Длинный Меч, прискакавший вместе со мной и своим полком, не сдерживаясь, хохотал в голос. Грохотали басы моей личной стражи, и я сам с трудом держался. Но так или иначе, эту комедию пора кончать…
— Так, штурм отставить. Джон, поехали, с монахами побалакаем…
… Аббатство встретило нас недоверчивой тишиной и закрытыми воротами. Но хоть стрелять не начали…
— Джон, крикни им, что я с отцом-настоятелем хочу говорить…
От рева гран-сержанта содрогнулись стены, а потом нам ответил визгливый дискант:
— Ваше высочество…
— Величество, — машинально поправил я.
И тут же горько пожалел об этом. Если опустить русский мат с английским акцентом, то де Литль просто проинформировал невидимого собеседника о правильном титуловании моей персоны, но если не опускать, то орал он добрых пять минут.
За стеной молча переваривали услышанное, а потом крикнули:
— Ваше величество! Помилуйте!
— Ворота откройте! Жизнь гарантирую!
С жалобным скрипом поехали в разные стороны створки… О, вот и сам отец настоятель. Увидев его, Маленький Джон фыркнул и шепнул мне:
— Командир, глянь-ка — близнец!
Голова толстяка-аббата была замотана ровно также, как и башка Тука, а из повязки, на манер тиары, крепко засевшее на лысой голове горлышко с чудом уцелевшей ручкой. Я усмехнулся и поманил его пальцем:
— Ну, и чего ты, король Лир, с архиепископом не поделил?
Толстячок рухнул на колени:
— Ваше величество! Аббатство-то у нас совсем бедное! Еле-еле концы с концами сво…
— Отставить врать! Знаю я, какие вы бедные. Теперь по существу: Библию читал? Там, где господь велел делиться?
Аббат жалобно вздохнул.
— Значит так: сейчас идешь к отцу Ту… то бишь Адипатусу, каешься перед ним, потом миритесь. Дальше: этими святынями торгуете по принципу: треть — тебе, треть — архиепископу, треть — в казну. Вопросы?
Лицо аббата вытянулось, и он рухнул ничком:
— Ваше величество! Помилуйте! Да как же это?!
— Молча. После покаяния решите, сколько вам еще потребно полотна, сколько — целых рубах, сколько еще чего там… — Я соскочил с коня и потрепал бедолагу по плечу, — Чудак. Ну сколько ты бы еще продал? На пару фунтов? А тут — по всей стране торговать начнешь. И отставить дуться! А то, как бог свят, я к твоей идее евреев подключу. Они быстро разберутся: что, как и куда… Ну, топай, гений святой коммерции. Через полгода заеду — праздник Святого Йоргена отпразднуем…
— Святого Йо… Йоргена? — ошеломленно пробормотал аббат. — Но такого святого нет…
— Нет — так будет! — успокоил я. — Делов-то.
В громадном соборе было тесно от собравшихся. Я смотрел в эти лица… нет — в эти жуткие, пышущие злобой и ненавистью звериные хари, и чувствовал, как по спине ползёт предательский холодок. Боже мой, Отец Небесный, чем же я так прогневил тебя, что ты бросил меня в пасть этих алчущих человеческой крови волков?!
— Итак, преклоним же колени и воззовем к Господу, дабы он укрепил наши руки и направил наше оружие на врагов наших!..
Под сводами храма залязгала сталь. Альфонсо Кастильский опустился на колени, держа перед собой свой меч наподобие креста. Рядом преклонил колено гигант Маршадье, который изо всех сил постарался придать своей палаческой морде благочестивое выражение. За спинами Маршадье и моего зятя Альфонсо, короля Кастилии, склонили колена бароны и рыцари, составлявшие костяк армии, что вот-вот должна выступить в поход, дабы отомстить за смерть Ричарда и покарать его убийц.
Епископ Бордосский воздел над головой крест и призвал кары небесные на головы гнусного самозванца Робера, неправедной жены Беренгарии, оказавшего себя Каином графа Солсбери и всех жителей Англии, и Уэльса, предавших своего господина, сюзерена и повелителя. Под сводами собора загремел хорал, но мне казалось, что я все же слышу нестройный рёв брабансонов и швабов, которые, собравшись на площади, присоединили свои хриплые, пропитые голоса к молебну о крови, смерти и богатой добыче.
Рядом со мной стоит на коленях мать. Не хватает только Джоанны: на днях она уехала в Фонтевро — хочет до родов пожить там, в монастыре. Странная причуда, на мой взгляд, но… но если ей от этого будет хоть немного легче, почему бы и нет? В последние дни ей было особенно тяжко. Она, конечно, храбрилась, но я-то видел… Бедная моя сестренка, да смилуется над тобой Господь!
Она так серьезно занемогла, что даже маменька сжалилась и разрешила ей уехать. Или просто не захотела выставлять графиню Тулузскую перед всеми в столь беспомощном состоянии? Мы же Плантагенеты, и посему должны внушать гордость и подавать пример отваги и доблести, а не вызывать жалость.
Я чуть скосил глаза, и постарался рассмотреть мать внимательнее. Боже, как же она сейчас похожа на первых христиан! Прижатые к впалой груди сухие ручки, горящие огнем веры глаза, искаженный рот, истово повторяющий проклятия, несущиеся с амвона… Но Бог — это любовь, а не ненависть! Так как же ты можешь смотреть на всё это — ты, что так жестоко пострадал от людской ненависти? Что же ты молчишь, безжизненно повиснув на своем кресте?!! Чем провинились эти бедолаги из Суффолка и Уэссекса, вся вина которых лишь в том, что сейчас они живут лучше, чем при моем покойном брате… да и при мне, потому что я ничего не мог для них сделать. А Ты позволишь этой безумной орде прокатиться по их землям огнем и мечом?!!