Борис Орлов – Добрым словом и револьвером (страница 35)

— Там где мы, там победа! — предвкушая первое серьезное дело, я тихонько произнес фразу, услышанную как-то от государя.

— Что? — насторожился Ибрагим — у парня слух, как у филина. — Что вы сказали, вашбродь?

— Эээ... — я задумался, стоит ли перед самой атакой рассказывать малограмотному солдату про девизы. И решил дать простое и понятное ему объяснение: — Не обращай внимание, это я молюсь!

— Время, Ваше благородие, — произнес Ибрагим, тыкая указательным пальцем в свои наручные часы. Эти часы — предмет огромной гордости фельдфебеля. Десяток этих замечательных изделий Стальградского завода были вручены лично генерал-фельдмаршалом Гейденом героям усмирения Финляндии.

— Ну, с Богом! — глянув на подсвеченный фонарем циферблат, произнес я, перекрестился и намного громче крикнул: — Рота к бою! Пошли!

И рота пошла...

Точнее поползла. Две сотни человек. И я вместе с ними.

Ночь была достаточно светлой — яркая луна сильно мешала скрытному передвижению. Или мне так только казалось? Ведь бойцы умело пользовались мельчайшими складками местности, легко прячась в резких черных тенях.

До австрияков мы доползли довольно шустро, всего за час. Я, правда, с непривычки изгваздался весь до полной потери товарного вида. А вот и бруствер первой линии окопов — до него всего десяток метров — на три прыжка. Оглядываюсь по сторонам и успеваю заметить, как несколько темных силуэтов, внезапно выскочив из тени, метнулись в окоп. И сразу оттуда раздалась странные звуки — какое-то бульканье и хрип. Это, видимо, горнострелки часовых сняли. В своем любимом стиле — перерезав супостату горло острым кинжалом.

Первую линию мы проскочили незаметно для главных сил врага — горцы просто вырезали спящих австрийских солдат и метнулись по изломанным ходам сообщения в сторону второй линии. И вот тут начались проблемы — может кто-то из часовых не спал, может слишком громко захрипел, когда ему резали глотку, но нас заметили.

Тишину прорезал выстрел. Первый выстрел этой войны прозвучал, как хлесткий удар кнутом. Я вздрогнул и замер, присев на одно колено. Стреляли из «Манлихера». То есть, кто-то из часовых что-то заметил и поднял тревогу?

Основная масса австрийской пехоты начала просыпаться — я успел разглядеть в свете луны, как по всей линии окопов над бруствером появились сотни голов в характерных головных уборах.

Неужели это фиаско?

Но быстрее, чем я успел запаниковать, по всему фронту наступления роты затрещали СКЗ. Били длинными очередями. Темноту прорезали сотни ярких огненных бутонов. В их свете я увидел, как пропадают темные силуэты над бруствером — их просто смели огнем в упор! Самозарядные карабины давали подавляющее огневое превосходство, особенно ценное накоротке.

Ночь внезапно ожила. И тридцати секунд не прошло с того злосчастного выстрела часового, как бой разгорелся в полную силу. Крики, выстрелы, взрывы гранат!

Вот где-то застрочил станковый пулемет. Судя по невысокому темпу стрельбы — вражеский. И тут же захлебнулся. Грохнула пушка. На слух я определил — нечто среднего калибра. Наверное «9-см Feldkanone M-75». Аналог нашей 87-мм системы 1877 года. Или это наша аналог австрийской? Черт их разберет, кто у кого «украл».

Выйдя из легкого ступора, я рванул вперед. Похоже, что вторую линию мои бойцы тоже, в целом, захватили — вспышки выстрелов смещались в глубину обороны. И это было замечательно: если мы возьмем все три линии передового укрепления и удержим его до утра, то на рассвете, после двухчасовой артподготовки наша пехота сможет атаковать основное укрепление в комфортных полигонных условиях — у австрийцев будет полностью нарушена система огня.

Размышляя об этом, я на секунду выпал из реальности и тут же жестоко за это поплатился: споткнулся о бруствер траншеи и шлепнулся в нее ничком, словно убитый. Оттого пробежавший по мне здоровенный австриец меня не тронул. Я поднял голову и, достав пистолет-пулемет, выстрелил ему в широкую спину. Но этот гад только вскрикнул и начал разворачиваться ко мне, цепляя дулом винтовки стенку окопа. Я выстрелил еще раз — уже не одиночным, а короткой очередью. Но могучий австриец всего лишь орал дурным голосом от каждого попадания, но не падал, а шел на меня, замахиваясь для удара прикладом. Я с перепугу нажал спусковой крючок «Мушкетона» и не отпускал его, пока не расстрелял все патроны. Последние пять штук явно были лишними — здоровяк сначала выронил винтовку, потом упал на колени и, наконец, растянулся во весь свой немалый рост на дне траншеи. Умер, скотина? Уф! Я тыльной стороной ладони вытер со лба холодный пот. Тут пока одного завалишь — упаришься!

Осмотревшись, я двинулся дальше, держа пистолет-пулемет перед собой, но живые враги мне больше не попадались — дно широкой и глубокой траншеи усеивали трупы австрийцев — тут явно поработали мои головорезы. Похоже, что в бою возникла пауза — стрельба как-то разом стихла, наступила относительная тишина — так что даже стало слышно, как стонут под моими ногами недобитые враги. А где же свои? За всё время моих «странствий» я еще ни разу не видел убитого или раненного горнострелка. Неужели мы без потерь взяли три линии полевого укрепления? Невероятно...

Вдруг сзади раздался какой-то звук. Я резко развернулся, вскидывая «Мушкетон», но оружие только всухую щелкнуло бойком — магазин был пуст! Из непроницаемой черной тени материализовался силуэт человека — мгновение и он уже возле меня. В свете луны блеснул кривой кинжал и кончик лезвия слегка кольнул мне ребра.

Вот она — смерть моя!

— Твою мать! — выдохнул я.

— Йом нуксан! — произнесла «смерть» знакомым голосом и убрала клинок. — Вашбродь, вас все ищут! Пойдем скорее, Ибрагим-хаджи зовет!

Я торопливо сменил магазин и послушно поплелся за солдатом, словно старшим был он, а не я. Только сейчас я узнал его — командир второго отделения первого взвода Ахмед-хаджи Кадыров. Не удивляйтесь, что он носит ту же фамилию, что у фельдфебеля — они из одного аула и приходятся друг другу троюродными братьями.

Однако быстро добраться до своих у нас не вышло — вокруг снова вспыхнула стрельба и австрийцы неожиданно густо полезли из каких-то, как мне показалось, щелей. Мы с Ахмедом встали спина к спине и приготовились подороже продать свои жизни. Луна немного помогала нам, подсвечивая цели, но в основном контратаку противника пришлось отбивать, стреляя на звук. В какой-то момент, замешкавшись при смене магазина (ну, мало у меня еще опыта, мало!), я слишком близко подпустил австрийцев и вражеский штык пропорол мне предплечье. Левая рука сразу повисла плетью, но стрелять я не перестал, а вот перезаряжаться сразу стало сложнее. Выручало то, что передо мной образовалась уже целая куча трупов, которая мешала живым добраться до меня.

Как я потом понял, весь бой занял минут пять-семь. Но тогда он показался мне вечностью. Носимый боезапас я расстрелять не успел, хотя истратил пять или шесть магазинов. В какой-то момент «Мушкетон» с огромной силой выбило из руки (скорее всего в пистолет-пулемет попала пуля) и мне пришлось взяться за револьвер. Стало понятно, что, как иногда выражается государь, скоро придет песец! Поскольку перезарядить «Кистень» одной рукой было невозможно.

Но тут со всех сторон и довольно близко затрещали короткими очередями СКЗ и через десяток секунд атакующий пыл врага иссяк. Наверное, вместе с врагом...

Нас с Ахмедом мгновенно окружили горные стрелки, радостно лопоча что-то на чеченском. Ибрагим осторожно ощупал раненую руку и помог убрать в кобуру револьвер. Кто-то из бойцов отыскал мой «Мушкетон» и, поцокав языком от удивления, показал фельдфебелю — на ствольной коробке красовалась огромная вмятина.

— Жить будете долго, вашбродь! Если бы не оружие, лежать бы вам здесь с простреленной грудью! — оскалившись, как волк (это у него такая улыбка), сказал Ибрагим. — А на руке у вас просто царапина — штык насквозь прошел, кость не задел. Фершал потом заштопает!

— Что с Ахмедом? — спросил я, сообразив наконец, что перестал чувствовать спиной спину напарника.

— Хорошо Ахмед! Две пули в живот схлопотал! — хохотнул Ибрагим, начиная бинтовать пробитое предплечье прямо поверх рукава комбинезона. — К счастью, не винтовочных — одна от пряжки ремня отскочила, вторая от рукоятки кинжала! Ҳеч ким раҳм қилмас екан, Аллоҳнинг иродасидан қутқара олмайди! Попали бы ниже на пядь — остался бы без яиц!

— Фельдфебель, доложи, что происходит! — я постепенно отходил от горячки ближнего боя и попытался оценить тактическую обстановку.

— Первые две линии мы взяли, третью добиваем! — сказал Ибрагим и снова оскалился. — Тут, как оказалось, австрияки кучу нор выкопали, прямо как лисицы. И, похоже, спали в них, а потом ка-а-а-а-к полезли...

— Странно планеристы нам об этом не сообщили! — сказал я, припоминая данные авиаразведки.

— Их наверняка с воздуха не видно! — пожал плечами Ибрагим, подвешивая мою раненую руку на импровизированную перевязь — трофейный ремень.

— Какие потери?

— Терпимые! — скривился Ибрагим. — Несколько братьев убито, два десятка ранено. Потери уточняются!

— Так... Слушай мою команду! — я окончательно пришел в себя и сообразил, что надо делать дальше. — Четвертый взвод закрепляется в захваченных окопах! Первый и второй взводы — сосредоточиться в окопах третьей линии, пополнить носимый боезапас, быть готовыми к продолжению атаки. Третий взвод — собрать раненых и убитых, вынести их в окопы первой линии, приготовиться к встрече нашей линейной пехоты. Сигнал опознавания все помнят?