Борис Можаев – Мужики и бабы (страница 63)
– У нас ноне равноправия…
– Не жадничай… Это тебе не при старом режиме… Гы, гы.
Кузьма бросил наземь котелок и, переваливаясь, как старый гусь, пошлепал в шалаш.
Меж тем Федька Маклак облюбовал Кукурая; тот собирался ехать в Тиханово и запрягал в телегу такого же подслеповатого, как сам Кукурай, серого мерина. Телега от Кукураева шалаша стояла далеко, и пока Кукурай сходил в шалаш за хомутом, Маклак обернул мерина в оглоблях, поставив его мордой к телеге, задом на выход из оглоблей. Кукурай, смутно видя мерина, занес хомут над ним и опустил его прямо на круп.
Мерин выдул животом воздух, а Кукурай бодро прикрикнул на него:
– Но-о! Рассапелся!.. Проснись, ненагляднай!
Мужики, сидевшие у костра, так грохнули, что даже мерин поднял голову, а Кукурай выпустил хомут из рук.
– Андрей! – кричали ему. – Поищи у него под хвостом голову-то.
– Он ее промеж ног спрятал.
– Атаманы, грабители! Что я вам сделал? – чуть не плача спрашивал Кукурай.
– А мы что тебе сделали? Телегу увезли?!
– Ты ж сам на задницу хомут надевал…
– Звонарь бестолковый, звонарь и есть.
Когда поспела рыба, ее вытащили на деревянные тарелки, нарезали большими кусками и посолили крупной солью. Уху черпали кружками, водку запивали ухой, потом уж заедали рыбой. Без малого сорок мужиков чинно расселись в кружок и в напряженном молчании ожидали свою порцию водки; каждый пришел либо с кружкой, либо с ковшом, но наливали всем одну и ту же мерку.
Якуша держал очередную четверть за бока, как гусыню, и, наклоняя, лил в свою алюминиевую кружечку, размером с чайный стакан.
Пили не чокаясь, – вольют ему порцию, он глянет на нее, жадно потянет ноздрями воздух и, нахмурившись, словно недовольный, решительно опрокинет в рот. «Эх, кабы вторую вослед пропустить!» – «А что, соседу не надо? Он у тебя рыжий, что ли?»
Собрались на круг всем шестаком, только Кузя Назаркин не пришел – обиделся за дерчага, да Тарантас надулся, что его улишки в общий котел пошли: «Вам только волю дай – не токмо что улишки, загоны пропьете».
– Мужики, чего ж мы под сурдинку пьем? – спросил Якуша Ротастенький. – Хоть бы гармошку-то растянули.
– А где Буржуй?
– С ребятами.
– Обиделись они: рыбу, говорят, гоняли, а выпить не дают.
– Рано ишшо. Пусть сопли научатся подтирать.
– Буржую-то можно. Все ж таки – гармонист.
– Бурж-у-у-уй!
Он выкатился откуда-то из травы, по-собачьи отряхнулся, встал – голова большая, ноги короткие – с готовностью таращит глаза, руки по швам:
– Чего надо?
– Выпить хочешь?
Только головой мотнул. Подали кружку – осушил единым духом.
– Ого, этот без приманки берет.
– Шелешпер.
– А закусить хочешь?
– Мы уже рыбки поели, – сказал Буржуй.
– Молодец! Впрок закусывает.
– Ты чего в траве лежал?
– За Тарантасом смотрел.
– Зачем?
– Так.
– Где же он, Тарантас?
– На реку пошел, котел моет.
– Эй, мужики! Хватит ему экзамены устраивать. Неси гармонь, играть будешь.
– Я ее дома оставил.
– Как оставил?
– Дак девок нет пока. Вот приедут гребсти – тогда и гармонь привезу.
– Ах ты, забубенный! Зачем же водку пил?
– Впрок. Потом отыграю, – Буржуй ухмыльнулся и дал стрекача.
– Чухонин, сыграй на своей нижней губной барыню, а мы спляшем, – сказал Бандей.
– Дай воздуху набрать. – Биняк напыжился до красноты, встал на карачки и вдруг отчетливо заиграл на своем нижнем инструменте барыню:
А Селютан с Бандеем тотчас сорвались в пляс, – пошли вприсядку вокруг котла с ухой, присвистывая и приговаривая:
– Тяни, Осьпов! Тяни! Крой дальше!!
– Дальше она у меня слов не знает, – сказал Биняк.
– Биняк, а сорок раз подряд дернуть можешь?
– Могу.
– В любое время дня и ночи?
– Могу.
– Если разбудить… И сразу чтобы сорок раз подряд?