Борис Можаев – Мужики и бабы (страница 23)
– Это я, Дуня… Открой на час.
– Иван, что ли?
– Ну?
Она с минуту помедлила, как бы соображая – открывать или нет? Недовольно проворчала:
– Чего тебя нелегкая по ночам носит? Ларя спит.
– Я ему должок верну. На Пасху в карты проиграл…
Евдокия, шумно сопя, наконец открыла запирку.
– Вы уж вместе с курами на насест укладываетесь, – сказал Жадов, проходя в избу.
Ларион сидел на печи, свесив босые ноги. На нем была домотканая исподняя рубаха с расстегнутым воротом и темные штаны.
– Сообразило, слезай с печки! Давай к столу – есть разговор. – Жадов прошел в передний угол, освещенный лампадой, поставил литровку на стол и сел под образа.
Увидев водку, хозяин проворно натянул подшитые валенки и, не мешкая, спрыгнул с печки.
– Ваня, да у нас и закусить-то нечем, окромя хлеба да лука, ничего нет, – сказала Евдокия.
– И не надо. Обойдемся. Дай стаканы!
Евдокия подала два граненых стакана, сама пить отказалась. Жадов налил Лариону полный стакан, себе половину:
– Пей, Сообразило!
Тот широко перекрестился, размахнул черные вислые усища и, алчно глядя на стакан, сдавленно произнес:
– Христос с тобой, Ваня!
Пил жадно, запрокинув голову, как пьют воду в жаркий полдень на молотьбе, ходенем ходил острый кадык, дергалась кожа в провале под кобылкой, где висел на засаленной бечевке медный крестик; глубоко в утробе Лариона булькала водка.
– О-ох! – Он поставил стакан, отщипнул корочку хлеба от каравая, поданного хозяйкой, нюхал ее, а сам косил глаза на литровку, зажатую в руке у Жадова.
Тот перехватил его взгляд, налил еще стакан:
– Пей, Сообразило!
– Дак что ж, все я один… А ты? – робко спросил хозяин.
– И я выпью.
Жадов чокнулся стаканом… Выпили.
– Спаси тебя Христос, Ваня! – сказал Ларион.
– Нет, Сообразило. За христа-ради водку не дают. Собирайся!
– Куда это на ночь глядя? – всполошилась от печки хозяйка.
– А ты сиди! Не твое дело, – цыкнул на нее Жадов.
– Вота! Ты ж пришел карточный долг отдать… – не унималась та.
– Все отдам. Заплачу как следует. Собирайся.
– Куда? – спросил Ларион, все еще поглядывая на водку.
– За кудыкины горы… Водку допивать, – сказал Жадов, заткнул бутылку, сунул ее опять за пазуху и встал. – Пегий мерин у тебя дома?
– Вчерась только из лугов пригнал, – ответил Ларион уже с суетливой готовностью броситься исполнить любое задание: ну как же?! В поездке выпить придется…
– Запрягай! Поедем, куда скажу. Не бойся. Хорошо заплачу. А ты, верста коломенская! – он повернулся к Евдокии. – Заруби себе на носу! Если кому скажешь, что я у вас был нынче ночью и что хозяин повез меня, – сожгу. Ты меня знаешь? – спросил грозно.
– Как не знать… – залепетала хозяйка. – Кому я скажу!.. Я, чай, зла себе не желаю.
– Ну, вот. Поехали!
Ларион быстро снял валенки, натянул сапоги, прихватил зипун, и они вышли.
Когда выехали на улицу, Иван накинул свитку на бушлат и поднял высокий стеганый воротник. На селе было тихо, пустынно. В окнах кое-где светились тусклые огоньки – люди большей частью уже спали. И только в конце Нахаловки, куда они ехали, на Красной горке, заливалась гармошка и звенели девичьи голоса.
– Сверни в заулок! Объедем мимо кирпичного завода, – приказал Жадов Лариону.
Тот шевельнул вожжами, и пегий мерин свернул в Маркелов заулок, ехали вдоль длинного плетня, потом спустились с горы, пробухали по новому бревенчатому мосту и взяли с дороги левее, вдоль обрывистого берега Пасмурки, мимо кирпичного завода, поднялись на высокое Брюхатово поле, где проходила столбовая дорога на Большие Бочаги. Крупный мерин тихо трюхал рысцой, опустив голову и помахивая хвостом, пустая телега шумно громыхала на жесткой полевой дороге, а где-то в задке высоко и надсадно зудела железка.
– Что у тебя за музыка в задке? – сдавленно спросил Жадов.
– Коса звенит, а что? – сказал Ларион.
– Это еще зачем?
– Коса-то? Как зачем? На обратном пути травы накошу, Сообразило…
– Тьфу, мать твою!.. – Иван скверно выругался, пошарил в задке, нашел косу, обмотанную вместе с замком и разводным ключом портянкой, и выбросил ее из телеги.
– Тпрру! – Ларион натянул вожжи.
Мерин остановился. Ларион молча спрыгнул с телеги, поднял косу и, засовывая ее под свое сиденье, под мешки, ворчал:
– Ишь ты… Сообразило. Горазд! Чужим-то добром разбрасываться.
– Об нее порежешься, дура! Вернемся с дела – я тебе три косы дам.
– Заткни их себе в ж… свои косы-то. На моей косе два лебедя. Ей цены нет, – Ларион оправил мешковину над косой и влез на телегу.
– А ну-ка, дай вожжи! – Иван вырвал у Лариона вожжи, встал на колено и огрел мерина вдоль спины кнутом.
Тот подпрыгнул, вскинул голову и, проскакав немного наметом, перешел на крупную, машистую рысь.
– Куда ты гонишь? Чай, лошадь не казенная, – проворчал Ларион.
– Молчи! – цыкнул Иван. – Не то суну дулю под дых, и запоешь у меня другим голосом.
Когда перевалили крутобокий Волчий овраг и выехали на просторное попово поле, потянуло свежим ветерком, из-за горбины заречного Бреховского бугра поползли темные навалистые облака, похожие на растрепанные копны сена. Вскоре они закидали, заслонили луну, и на земле стало таинственнее и глуше, словно телега въехала в Сырое ущелье. К Большим Бочагам подъехали в кромешной мгле.
Жадов остановил лошадь у крайней избы, кинул Лариону вожжи и, спрыгнув с телеги, подошел к окну и трижды стукнул тихонько в наличник. Из сеней моментально вынырнул малый в фуфайке и в кепке и со словами «Все готово!» прыгнул на телегу вместе с Жадовым, взял у Лариона вожжи и стал править.
Ехали безо всякой дороги, по задам, проваливались в какие-то ямы, поднимались на буераки, телегу кренило во все стороны, она то гулко грохала, то жалобно скрипела, разрывая душу Лариону.
– Скоро, что ль? – не вытерпел он. – Того и гляди, ось поломаем.
– Цыц! – прохрипел Иван, поймал его за шею и больно сдавил позвонки. – Башку оторву…
Наконец остановились возле высокого, на сваях, амбара. Жадов и бочаговский парень спрыгнули с телеги.
– Чего сидишь? – засипел Жадов на Лариона. – Слезай! Держи лошадь!
Ларион спрыгнул, взял мерина за повод.
– Где ключ? – спросил малый.
– Вот, – Жадов сунул ему ключ.
Тот подошел к двери, а Жадов рылся в телеге, шуршал соломой.